Между жизнью и смертью (ЛП) - Кот Жаклин - Страница 3

Это место — маленькая хижина с арочными дверными проемами и деревянным фундаментом — единственный дом, который я когда-либо знала.

Калеб осторожно укладывает женщину на диван, а затем его ста восьмидесяти сантиметровая фигура выпрямляется во весь рост. Он скрещивает руки на груди и наклоняет голову, осматривая спящую женщину. Я смотрю на нее, пытаясь предположить возраст, думаю, что ей около сорока.

Эзра стоит у кухонного стола. Она вешает трость на спинку обеденного стула, стягивает с плеча ремень сумки и вытряхивает ее. На потертый дубовый стол вываливается горсть грибов и два камня. Ее пальцы скользят по поверхности, а губы сжимаются в тонкую линию.

— А, вот вы где, — радостно восклицает она, подхватывает камни и бережно укладывает их на ладонь.

Она ковыляет к полкам, ее скрюченные артритом пальцы откручивают крышку пустой стеклянной банки. Эзра бросает камни внутрь и ставит банку обратно на полку.

Внутри хижины трость ей не нужна — то, что не видят глаза, подсказывает мышечная память. Она вытирает руки о поношенную тунику и подходит к дивану, ее руки замирают над лицом женщины. Плавно начинает ими двигать в ритмичных движениях, обводя тело женщины с головы до ног, низкий гул вырывается из ее горла.

Я чищу картошку, пока Калеб занимается огнем. Он подбрасывает в тлеющие угли еще два полена и пламя вспыхивает, пожирая сухую древесину. Хижина наполняется теплом и ароматом грушанки³. Божественно.

Калеб выходит на улицу. Вскоре слышится приглушенный звук металла, колющего дерево.

Пока я работаю, желудок протестует, извещая о своем голоде так громко, что, кажется его могут услышать на всем континенте Эденвейла. Бросаю нарезанный кубиками картофель в котел с водой и подвешиваю его над огнем. Присаживаюсь на корточки у очага, обхватываю колени руками и жду, когда закипит вода. Но даже это не может отвлечь меня от мыслей полных огня и крика. В горле встает ком.

Сколько еще должно умереть?

Эзра бесшумно присаживается рядом со мной.

— Так было не всегда.

Смотрю на закипающую воду, и вздох срывается с моих губ.

— Ты уже это говорила.

— И поэтому я должна повторить это снова.

Она мягко и игриво подталкивает меня локтем. Затем поднимает руки, подставляя ладони к потрескивающему огню.

— Много лет назад к Проклятым относились совсем по-другому, — Эзра взмахивает рукой, словно рисуя картину. — Проклятые Воздухом, могли подчинять ветер и возвращать домой заблудившихся рыбаков. А когда зима заявляла свои ледяных права, те, кто был Проклят Огнем, приносили тепло в очаг каждого жителя деревни, сохраняя все семьи в уюте и тепле. Проклятые Землей, трудились рука об руку с охотниками, обеспечивая леса дичью. Ну и конечно те, кто Прокляты Водой, — она легонько касается моего носа. — Они помогали земледельцам — приносили дождь на иссушенную жаждой землю. А что касается пятой и последней отметки, Проклятые Разумом, они исцеляли тех, у кого болело вот здесь, — она подмигивает и дважды касается виска скрюченными пальцами.

— Жаль, что я этого не застала, — честно признаюсь, чувствую на лице жар от огня.

— Возможно, всё еще впереди — говорит Эзра, обнимая меня за талию и нежно прижимая.

Когда я смотрю на нее, выражение ее лица можно описать только, как полное надежды.

В груди разливается тепло. Эзра для меня ближе всех, почти как мать, хотя она никогда не принимала этот титул, настаивая, чтобы мы называли ее по имени. Раньше она работала в деревне, управляя собственной аптекой. Так она и познакомилась с мамой Калеба, женщиной, которая не хотела ребенка, рожденного вне брака. Эзра согласилась взять его и вырастить как своего собственного. Два года спустя она нашла меня в корзине у озера недалеко отсюда — подробностей она никогда не рассказывала, так что я знала только это. Не то чтобы мне хотелось знать больше — младенец, брошенный у озера, не производит впечатление желанного. И если я не была нужна тогда, то вряд ли нужна сейчас моей биологической семье. После того как Эзра нашла меня, она закрыла свою аптеку, собрала вещи и перевезла нашу новую семью, в эту хижину в лесу.

Калеб с грохотом распахивает дверь, вырывая меня из мыслей. Он вносит свежерубленные поленья внутрь, охапка возвышается над его светлой головой. Подойдя к нам, он бросает дрова на пол, расколотые поленья с глухим стуком бьются друг о друга. Но после неодобрительного взгляда Эзры Калеб быстро начинает складывать их аккуратно.

Она удовлетворенно кивает и идет на кухню. Внимательно наблюдаю за ней. Она тянется к банке с капустой, а точнее, к тому, что от нее осталось. Конкретно это экземпляр пылится на полке уже почти два месяца, маринуясь в какой-то неизвестной желтой жидкости. Подавляю стон — она готовит один из своих печально известных рецептов. Тех, от которых нужно еще неделю чистить желудок.

И это еще мягко сказано.

У Калеба встревоженное выражение лицо. У меня такое же.

Когда картошка сварилась, а смертоносное блюдо приготовлено, мы втроем садимся за стол и принимаемся за еду. Засовываю в рот кусок хлеба, разглядывая подозрительную смесь зелени на тарелке, гадая, что это за пушистая, сине-зеленая штука. Может, плесень?

Скорее всего, нет. Даже плесень обошла бы это стороной.

Смотрю на Калеба, который тоже разглядывает зелень странного цвета, если ее вообще можно назвать зеленью. Мы изо всех сил старались отказаться, но Эзра была настойчива и не принимала отказов, щедро накладывая нам полные тарелки.

И вот мы здесь, в одном шаге от полного уничтожения кишечника.

— Дама полностью поправится, — говорит Эзра.

Смотрю в свою тарелку. А мы?

Эзра глубоко вздыхает, прежде чем продолжить.

— Чего не могу сказать о состоянии ее разума — он поврежден.

Не у нее одной…

Эзра бьет меня по руке деревянной ложкой. Открываю рот от удивления — ее сверхъестественная проницательность, несмотря на отсутствие зрения, иногда становится настоящей болью в заднице. Или, как в этом случае, в других местах.

Когда наш поздний ужин заканчивается и в доме становится тихо, я устраиваюсь на своем двухместном матрасе — без каркаса кровати, так как наклон крыши верхнего этажа не позволяет его поставить. Поворачиваюсь на бок и наблюдаю за спящим Калебом. Его кровать с детства стоит в нескольких шагах от моей.

Много лет назад наши матрасы казались огромными, но теперь, всё изменилось. Босые ноги Калеба свисают с края, а матрас продавливается под тяжестью его веса. Рельефные мышцы украшают худощавую фигуру, и хотя он не широкоплечий, в нем чувствуется сила. Калеб красив по-своему, с волосами цвета солнца и прямым, чуть вздернутым носом. За последние несколько лет он возмужал и девушки из деревни начали это замечать.

Закатываю глаза, вспомнив особенно отвратительное прозвище, которое я недавно услышала у перешептывающихся между собой девушек на рынке — «Сердцеед Меристоуна».

Они и не подозревают, что сердцеед Меристоуна пускает слюни во сне. Еле сдерживаю смешок, чтобы не разбудить Калеба.

Мой нос сморщивается, когда я зеваю и вскоре погружаюсь в царство снов.

Но в отличие от Калеба, мои сны никогда не были местом покоя.

Могучие дубы падают. Их мертвые листья, словно слезы, ложатся на пепельную землю. С каждым упавшим гигантом воздух наполняется клубами черной пыли. Она забивает ноздри и душит, но когда начинает валить дым, мои легкие отчаянно молят о глотке воздуха. Нужно выбираться отсюда, пока лес не поглотил нас целиком.

Слева от меня Калеб размахивает топором, пытаясь расчистить путь. Хватаю упавшую ветку и оттаскиваю ее в сторону. Стараюсь убрать столько веток, сколько могу. Мои руки в крови, ободраны и истыканы занозами.

Крик, не похожий ни на один из тех, что я когда-либо слышала, пронзает меня до костей — я знаю этот голос.

— Эзра! — кричу, тяжело дыша, когда мы с трудом пытаемся к ней пробраться.