Ликвидатор - Крюкова Мария - Страница 3

- А колонна эта чем занималась? Бетон этот и графит возила с крыши реактора?

- Колонна это все машины, которые обслуживали разрушенную станцию. Кто – то бетон возил, кто – то завалы разгребал, землю, песок. Оно же разлетелось во все стороны, это надо было все собрать, полетело и на третий энергоблок, нужно было не только собрать, а вывезти и законсервировать. Опять же куски графита этого…Еще же надо было привозить еду, одежду, воду, медикаменты. Машин нужно было очень много, самых разных. Он выписывал наряды, какой машине и на сколько ехать, что привозить, сколько единиц. Все надо было делать грамотно и быстро.

- Дозиметры они с собой брали, но оставляли их при въезде, а потом забирали обратно, поэтому там никто толком не знал, сколько радиации они получили в итоге. Он еще проверял, как обрабатывались машины, как мылись каждый день, но, если вот крошечный камушек застревал в протекторе колес, и где - то «фонит» и найти не могут, ее списывали. Следил, что бы в списанные машины людей не сажали, которые сильно «фонили», а «фонили» они не слабо, сама видела, когда там ты была, поди найди этот камешек. И бытовки надо было строить, станция… люди там жили даже в домах, откуда всех выселили. Смотрел, чтобы технику эту не воровали и не вывозили оттуда, как квартиры тогда все разграбили мародеры, например.

Вот он еще рассказывал, что настолько было плохо ему, после развода, что он думал ну умрем и умрем, он не думал, что после Чернобыля он будет жить. Поэтому люди из Припяти, когда побросали свои участки, огороды расаду высадили уже и бросили, а ребята ходили собирали клубнику и ели… не думали, что выживут. Там на огородах все росло своим ходом и помидоры и огурцы. Они и в лес ходили грибы собирали, ягоды. Он думал, что он умрет после этого всего. Он взрослый человек и понимал, что это такое, всю жизнь на рудниках жил, а оказалось, что рудники сыграли свою положительную роль в этом случае. В его случае. Не было бы счастья, да несчастье помогло, как говорят. Организм, понемножку накапливая, научился противостоять этой агрессивной среде, скопившейся в одном месте. Денег не копили. Так как он был начальником у него в Киеве в гостинице был забронирован номер и как получалось он уезжал, и они спускали в кабаках все деньги. Не дебоширили, конечно, но пили, гуляли на полную катушку. Все, что зарабатывали все спускали, объясняя опять тем, что погуляли и помрем. И не правда, что они там все пили как бешенные на работе, нет! Пили и гуляли только когда были не на работе. Кто работал, за руль пьяный не садился, в рейс проверяли людей, чтобы был за рулем трезвый. Гуляли по ресторанам Киева, тем более были свои автобусы, могли туда доехать спокойно. Потом, когда второй раз случилось, саркофаг трещину дал, добровольцы были нужны и были люди отовсюду, но старались брать уже опытных людей, своих. Многих призывали так, что военные сборы. Берешь вещи, а куда не скажут и вот отправляли в Чернобыль. Но старались набирать тех, кто там уже был, люди выгребали то, что вырвалось оттуда… Представить страшно, что только ты и лопата у тебя… А что-то даже руками доставали, эти камушки, осколки графитовых стержней, какое облучение было… (Замолкает)…

- Было какое-то понимание у людей?

- Тогда не понимали особо в первые дни, что это такое, ну он понимал, насколько много получал радиации изо дня в день, он думал, что умрет после Чернобыля.

- Как он сам рассказывал, почему он дожил до 68 лет?

- Он объяснял это так, что у него произошло накопление. Организм накапливал урановый яд и к нему привык, научился перерабатывать и бороться с ним. Этот яд перестал быть смертельным в малой дозе, а в большой дозе произошла компенсация что ли, он не так сильно повлиял, чтобы вот раз и умереть от лучевой болезни. Получается, что эти урановые рудники его защитили, защитили его здоровье.

- Я была очень маленькая и всего этого не помню. Помню только, как он часто сидел грустный, потому что каждый год кто-то из его друзей умирал один за другим. Они умерли по итогу все, остался только он из его большой компании сослуживцев.

- Да-Да. Потому что, именно урановые рудники были у него в жизни. С малолетства он долго жил там, на разработках. Условия то какие… Бараки наспех сколоченные. До какого -то времени он жил с бабушкой в деревне в Белорусии, была хорошая закалка на природе. Он маленький был, в садик ходил, когда его мама забрала уже из деревни, в силу обстоятельств. Эта радиация его не погубила, организм ее принял спокойно и стал перерабатывать. Как мы живем, в предприятиях дымящихся, но живем. Так и тут. Организм принял, как данность. Смог жить с этим без сильного ущерба. Когда уже он был в Чернобыле, организм уже имел закалку, какое-то противоядие, прививку, то просто организм включил какие-то запасные резервы и он не заработал лучевую болезнь. Только так он это и объяснил. Ему было тридцать четыре года, когда он туда поехал. Тридцать с лишним лет жить на рудниках, чего только в жизни не бывает…каких чудес.

Потом уже он приехал обратно в Кременки, где сосновые леса и чистый воздух, не огромный грязный город, организм имел возможность чиститься. Радиация никуда не уходит, но она перестала хотя бы прогрессировать. Каждый год мы ездили отдыхать в Крым, там и море, и сосны. Дальнобойщиком уже когда работал, там тоже по дороге и поля и леса, легкие все время чистились. Когда уже стал работать в Москве вот тут уже появилась бронхиальная астма. Постоянно загрязненная среда появилась в жизни. Трасса — это же вдали от всех городов, никак не город с промышленными фабриками и заводами вонючими.

- Такой вопрос еще: расскажи мне про тот самый альбом.

- Альбом… Он был красного бархата, большой альбом для фотографий. Он был у него в Кременках, привез его из Чернобыля и когда я забеременела, естественно… Он его привез, как сувенир вместе с дозиметром. Там были фотографии с его ребятами и когда я была беременна тобой, мы собирались переезжать в Балашиху, то я, если честно, побоялась за тебя, что это все «фонит». Мы его оставили в Кременках, куда он делся потом, я не знаю…

- Он мне сказал так, что у него был дозиметр и он его смог на какой-то своей работе зарядить. Он этим дозиметром померял «фон» от альбома и сказал, что «фон» был очень сильный и вы его куда – то дели.

- Я уже не знаю, я побоялась, и я предполагала, что он очень должен «фонить», альбом толстый был, огромный и все фотографии были сделаны там и долгое время он хранился же в Чернобыле. Естественно, все эти волоски бархата напитались этой радиацией и сами фотографии.

- А что там было в этом альбоме, ты помнишь?

- Там были фотографии тех ребят, с которыми он работал, фотографии саркофага, фотографии машин, они на фоне своих служебных машин, где они в Киеве отдыхали, на карусели катались. Житейские фотографии. Много снимков каких-то групп людей, сама станция разрушенная…

- Много фотографий было?

- Очень. Целый альбом был. Вот целый огромный толстый, я его смотрела, листала, но, честно, испугались за ребенка. А он замерил и мне ничего не сказал, получается, но этот альбом я больше не видела и куда он делся я не знаю. Видимо, он его даже в Кременках не стал оставлять, так как мы бывали там часто, но я его больше не видела ни разу.

- Он мне сказал, что он его в лес унес. Закопал или сжег, уже тоже не помню.

- Ну, значит в лес унес. Не знаю, с тех пор я его не видела, ни дозиметр, ни альбом. Мы в Кременках были очень часто. Раз в месяц мы обязательно туда приезжали отдыхать. Потому, что мы жили в маленькой двухкомнатной квартире с моими родителями, это было тяжело. Мы уезжали хоть бы на три дня, отпрашивались с работы, уезжали отдыхать, чтобы просто побыть вдвоем в тишине. Потом уже с тобой маленькой стали туда ездить. В крошечной квартире жить большими семьями тяжело, да и у всех были работы. У него работа была такая сложная, а у меня торговля, целый день на людях и на складе, хотелось тишины и покоя. Встать во сколько хочешь, делать, что хочешь и быть, как хочешь. Очень часто были в Кременках, я говорю, он очень боялся за твое рождение, но я потом только узнала, что он до такой степени боится. Я как-то не боялась, ну, может в силу возраста не понимала. Но он очень боялся, и он только потом признался в силу того, что у него такое облучение, был страх за тебя и за меня. Ну, когда все благополучно было, он один раз подошел и сказал: «Я так боялся, так боялся…» (плачет). Потому, что тогда же рождались и дети мутанты и болезни у детей страшные были… тем более он лез в самое пекло там и ел все что ни попадя, потому что он думал, что он никогда из этого Чернобыля не вернется. Ну, то есть, жизнь его закончилась в Чернобыле тогда, он так думал. Это его предположение было, а он еще сколько лет прожил после Чернобыля. Поэтому, когда люди понимают, что завтра умрут, они становятся безрассудными и поступки их, естественно, тоже безрассудны. Так получилось, что еще б он сколько жил, но он этого не знал, что еще полжизни только прожил.