Меня зовут Гудвин - Корнев Павел Николаевич - Страница 15

– Заявление должны подавать пострадавшие или их представители!

– Так я и подаю! Вот моё заявление! А всё остальное довеском идёт!

– Ты не пострадавший!

– Да как – не пострадавший? Меня оскорбляли и на меня с кулаками бросались!

Прапорщик покачал головой.

– В зеркало на себя посмотри. Ты – не пострадавший.

Я вздохнул и потребовал:

– Майору Ермилову позвони.

– Зачем ещё?

– Он это дело на контроле держит. Материалы из районного отделения затребовал.

Прапорщик не поверил, но позвонил, а вернув трубку на рычажки, сказал:

– Жди!

Чего или кого ждать, не сказал, но вскоре всё прояснилось само собой: минут пять спустя подошёл молодой лейтенант, спросил что-то у помощника дежурного, затем обратился ко мне:

– Пройдёмте!

Я покачал головой.

– Никаких «пройдёмте»! Мне заявление сдать надо.

– Вот я и его и приму!

– Без отметки дежурного это не заявление будет, а филькина грамота!

Лейтенант с кислым видом меня оглядел и давить авторитетом не стал, указал на пустовавший сейчас стол, где обычно заполняли бумаги пострадавшие и писали объяснительные граждане, задержанные за незначительные проступки.

– Располагайся!

Мы сели друг напротив друга, и я передвинул листы милиционеру. Тот начал их просматривать, чем дальше, тем сильнее мрачнея.

– Гад ты, зелёный! – выдал он наконец.

– Чего это? – удивился я.

– Того, ля! – бросил лейтенант, оглянулся на аквариум с помощником дежурного и понизил голос: – Того! Какой ещё грабёж? Какие развратные действия? Тут даже пятнадцать суток давать не за что! Самое большее привод оформить и разъяснительную беседу провести!

Я откинулся на спинку жалобно скрипнувшего стула и скрестил руки.

– Да мне побоку, посадят их или пожурят! Это пусть прокурор и суд решают! Мне главное свой гражданский долг исполнить!

– Да на каком основании мы вообще у тебя эти писульки принимать должны? Почему пострадавшие сами не пришли?

– Я неравнодушный гражданин и этот, как его… А! Член добровольной рабочей дружины, во! А пострадавшие находятся в состоянии шока. Не имеете права заявление не регистрировать!

– Ну ты хоть переформулируй его тогда!

– Не-а! Там всё по делу написано!

Лейтенант подался ко мне над столом и прошипел:

– Ты же понимаешь, что это висяк? Одно дело, когда хулиганство нераскрытым остаётся, и совсем другое, когда такое…

Он постучал пальцем по листкам, и я тоже наклонился вперёд, столь же негромко прошептал:

– Какой висяк, если организатор преступного сообщества установлен?

– Как так?

– Об косяк! – ухмыльнулся я. – Чего думаешь, тебя майор сюда погнал? С ним обговорено всё уже!

Лейтенант сел ровно и нахмурился.

– А почему тогда о личности подозреваемого у тебя ни слова?

– А его папенька уже позже на меня заявление в местное отделение накатал.

– По поводу?

– Клевещет, что я к его сынульке меры физического воздействия применил.

– А ты?

– И пальцем его не тронул.

Молодой человек тяжко вздохнул, достал записную книжку и шариковую ручку, потребовал:

– Диктуй!

Я назвал фамилию и место работы товарища Коробейникова, после чего в свою очередь попросил:

– И ты тоже свои установочные данные назови. Мало ли что ещё всплывёт.

– Лейтенант Иванов.

Я поднял взгляд на собеседника.

– Иван Иванович?

Щёку милиционера дёрнул нервный тик.

– Да! – с вызовом подтвердил он. – Иванов Иван Иванович!

Никак комментировать услышанное я не стал, записал фамилию-имя-отчество, узнал рабочий телефон и спросил:

– Ну что – регистрируем?

– Подожди! – Лейтенант отошёл к помощнику дежурного и связался с кем-то по телефону, затем махнул мне рукой. – Гудвин, подходи!

Я подошёл и сдал заявление, а затем с меня стребовали выписанную участковым повестку и оформили взамен неё новую, на то же самое время.

– Чтоб без опозданий! – предупредил Иван Иванович.

Я пообещал быть как штык. Вышел на улицу и с шумом перевёл дух.

Вроде как пронесло. Вроде как отбрехался.

Но расслабляться было некогда, вызнал у куривших тут же милиционеров, как пройти к горздраву, туда и поспешил.

Добираться пришлось с пересадками, что настроения мне нисколько не улучшило. И злился отнюдь не из-за потраченных на билеты копеек – просто с нынешними габаритами в общественном транспорте было откровенно тесновато. Особенно в автобусах и троллейбусах. Ещё и тряска – после поездки на мотоцикле до сих пор так и мутило, а тут ещё это…

Но поехал и доехал, а на проходной пятиэтажного здания основательной и, пожалуй, ещё довоенной постройки предъявил направление и служебное удостоверение, после чего был послан в двести второй кабинет.

– К Петровичу тебе! – подсказал вахтёр и этим слишком уж панибратским именованием меня изрядно озадачил.

Петрович – это слесарь, сантехник, электрик или знакомый мужик из соседнего гаража, но никак не руководитель среднего звена в организации городского уровня. Такое запанибратское отношение даже большим желанием оказаться поближе к народу объяснить было нельзя, но таковым стремлением оно и не объяснялось.

Петрович оказался Захаровичем. Так на табличке двести второго кабинета и значилось: «Иван Захарович Петрович».

«Забавно», – мысленно хмыкнул я и постучал, после заглянул кабинет и в ответ на вопросительный взгляд лысоватого мужчины средних лет произнёс:

– Гудвин, по направлению в дружину.

– Заходи! – разрешил Петрович, как мне показалось отчасти слегка даже озадаченно. – Гудвин, говоришь?

Он принял у меня документы, проглядел их и многозначительно хмыкнул, затем достал из несгораемого шкафа толстенный журнал и не преминул попенять:

– Смотрю, ты совсем не торопился!

– Работаю, – спокойно ответил я.

– Все работают! – не принял всерьёз эту отговорку Иван Захарович. – Дружина у нас, чтоб ты знал, не только добровольная, но ещё и рабочая! Что у тебя – выходных нет?

Я взялся за спинку стула и осторожно его пошатал, после чего рискнул присесть.

– Нет выходных, – подтвердил я. – Смены через день и ещё спасателем на пляже подрабатываю. А по вечерам на курсах оказания первой помощи обучаюсь. С девяти до десяти вечера до конца сентября занят буду. Когда ещё и в дружине участвовать – даже не представляю.

– А записался тогда зачем?

– Попросили.

– То есть не от высокой гражданской сознательности? – прищурился Петрович. – Мне это тебе в личное дело занести? «Попросили»?

Отвертеться от участия в дружине не было никакой возможности, так что я махнул рукой.

– Давайте лучше про гражданское самосознание и стремление к борьбе за всё хорошее против всего плохого.

Ляпнул это и побоялся даже, что перегнул палку, но нет – прокатило.

– Вот! – улыбнулся хозяин кабинета. – Соображаешь! – Он уселся за стол, взял листок и шариковую ручку. – Спортом увлекаешься?

– Гребу.

Петрович записал и уточнил:

– Бокс, борьба?

– Уверенный пользователь.

– Разряды имеешь?

– Второй пси-разряд.

– Тоже неплохо…

Иван Захарович наскоро меня опросил и откинулся на спинку кресла.

– Ну и за что тебя к нам спровадили?

Я пожал плечами.

– Романа Коростеля комиком назвал, да острословы переиначили.

– И как переиначили?

– В рифму.

Петрович покачал головой.

– Орки! – Он вздохнул, снял очки и потёр пальцами переносицу. – В дружину кто попросил записаться, если с Романом на ножах?

– Профорг.

– А-а! – понимающе улыбнулся хозяин кабинета. – А он взамен тебя со служебной проверкой прикрыть пообещал?

Я покачал головой.

– Не совсем так напрямую, но близко к этому.

– Хорошо!

Иван Захарович поднялся из-за стола и принялся вышагивать туда-обратно. Меня аж замутило снова, поэтому уставился в единственное окно.

– Не могу сказать, будто в системе здравоохранения работают исключительно женщины, – начал вещать Петрович после недолгой паузы, – но в горздраве дела обстоят именно так. Дополнительно всё усугубляет расовый состав, сильно средний возраст и наличие высшего образования. Мужчины в дружине на вес золота, а направляют нам обычно тех, кто на земле ко двору не пришёлся и с кем каши не сваришь. Ты – редкое исключение!