Где Анна? - Никитина Александра - Страница 2

Она провела тыльной стороной ладони по лбу, оставив земляную полосу. Лицо ее, бледнее обычного, было напряжено до неузнаваемости. Ни тени той кудрявой, рыжей девчонки, чьи выходки когда-то смешили всю улицу. Скулы заострились, будто кто-то изнутри натянул кожу на каркас. Губы плотно сжаты в тонкую белую ниточку. Только россыпь веснушек на переносице и щеках, да рыжие, выбившиеся из пучка кудри, напоминали о прежней Ане. Она неспешно обходила кусты, ее движения были механическими, почти медитативными: пальцы с сухим хрустом выдергивали упрямый осот, с щелчком отщипывали жирный пасынок, сжимали упругий бок помидора, проверяя алхимию его созревания. Щелк. Хруст. Твердо. Это был ее якорь. Единственный островок контроля в шторме, сметающем все.

Но мысли, непокорные, ускользали в воронку вчерашнего вечера. Как она прожила тот день после новости? Хаотичные обрывки: она хотела рвануть к Павлу, увидеть, прикоснуться, поверить… Но дети. Марк, требующий ужина, не понимающий маминых слез. Саша, с его молчаливыми, слишком взрослыми и колючими вопросами во взгляде. Дети — железный капкан любви. Самый прочный плен. Неподвижность. Звонил телефон? Кто? Оля? Мама с ее вечной тревогой? Она не помнила. Помнила только, как лихорадочно листала местные новостные паблики, занимаясь самоистязанием. В захолустных сводках везде фото Павла. Улыбающийся, с бокалом на каком-то светском прием. «Уважаемый юрист… известный коллекционер… трагически погиб…» Для этого сонного городка — это событие немыслимое, из другого мира. А в комментариях уже ползли грязные слухи, как слизни после дождя.

Помнила только, как поздно вечером примчался Макс. Ввалился в прихожую, пахнущий бензином и холодом. Схватил ее в охапку, прижал к груди так, что кости затрещали. Они плакали молча, уткнувшись лицом в его куртку, лицом в ее волосы. Потом из полумрака гостиной вышел Саша… Его глаза, огромные от непонятного ужаса.

– Мама? Папа? Что случилось?

Потом был разговор с сыном, сплошной туман. Максим что-то лепетал, запинаясь, про ангела-хранителя местного производства, про то, что дядя Паша теперь на небе… Ангел… Что-то обожгло щеку. Дрожащая слеза скатилась и впиталась в грубую ткань джинс. Нет, нельзя! Тут дети, Саша смотрит! Соберись, черт возьми! Но под ребрами уже разливался знакомый, обжигающий и неумолимый жар. Паника. Древний, как мир, зверь, просыпающийся в глубине души.

– Аня! — Голос Максима, теперь с отчетливой, как натянутая струна, ноткой раздражения, выдернул ее из полусна наяву. Она вздрогнула, чуть не сломав хрупкую ветку с недозрелым плодом. О, эти священные тридцать минут утра! Ее ритуал, ее отдушина. Пока Макс будил угрюмого Сашу и кормил капризничающего Марка кашей, она сбегала сюда, в свой зеленый храм, к своим «бычьим сердцам». Ее муж любил ее, он понимал ее странную, насущную потребность в этой тишине, в ощущении земли под руками, в одиночестве, и всегда дарил ей этот оазис. Их гармония, такая прочная, такая хрупкая, раскололась вдребезги накануне, и теперь казалось эта паутина расходилась по всей их жизни.

Войдя в дом, она ощутила резкий контраст: прохладу кондиционера и густой, пьянящий аромат только что заваренного кофе. Любимый, с нотками кардамона, который муж варил только для нее, в тяжелой керамической турке. Максим ловко лавировал между кухней и столовой, как опытный шкипер на плывущем корабле: одной рукой удерживал извивающегося, капризничающего Марка, пытавшегося вылезти из стульчика, другой намазывал масло на тост для Саши. Саша сидел, сгорбившись над тарелкой, его обычно живое лицо было осунувшимся. Глаза были красные, опухшие от слез, веки тяжелые. Сейчас он, высокий и угловатый, снова показался ей крохой, тем самым Сашенькой, который прибегал ночью в их кровать после страшного сна — беззащитным и ждущим только маминого тепла, маминых слов, способных развеять любой кошмар. Но слова застряли у нее в горле колючим, беззвучным комом.

– Держи, любимая. Как ты любишь. — Максим притянул Анну за талию, прижался лбом к ее лбу. Этот жест был его фирменным, их немым «я с тобой», — ловко удерживая Марка, пытавшегося схватить ее чашку. Анна отметила бессознательно: муж особенно хорош сегодня. Свежевыбритые щеки, белая льняная рубашка, расстегнутая на две пуговицы, подчеркивала загар шеи. Он пах мылом, дорогим одеколоном и кофе. В живота сладко дрогнуло, предательски-теплой волной. Но мысль точно ядовитый хлыст: «Стыд! Ты сейчас о таком? Рядом плачущий сын, там… там Павел. Тоже мне ангел… Сорт „Падший“». Она ловко вывернулась из его объятий, будто обжигаясь, перехватила тяжелую керамическую чашку и тут же нырнувшего к ней на руки Марка. Малыш уткнулся мокрым лицом в ее шею, успокаиваясь мгновенно, его маленькое тельце безоговорочно доверяло ей, не зная, что ее прежний мир рухнул.

Максим завел речь о будничном, о том, что Саше нужно купить новые кроссовки, о звонке из садика Марка, но тревога, тенью мелькнувшая в глубине его голубых глаз, в легком, почти невидимом напряжении челюсти, не ускользнула от нее. Она знала каждую его эмоцию, каждый оттенок настроения, как знала каждую тропинку в своем саду. Конечно, он волновался. Не только о Павле. О них. О ней. О той трещине, что могла в любой момент разверзнуться под ногами.

– Ты сняла кулон? — спросил Максим вдруг, откусывая тост. Взгляд его скользнул по ее шее, по тому месту, где всегда, каждый день, с самого утра, лежал холодный металл.

Рука Анны инстинктивно потянулась к воротнику футболки. Пустота под пальцами. Гладкая, голая кожа. Сердце сжалось в ледяной комок, остановилось на долю секунды. Когда? Почему не помню? Вчера, когда раздался тот звонок? Или сегодня утром, в полусне, собираясь в сад? Тревога, едва отступившая, накатила с новой, сокрушительной силой, перехватив дыхание. Потерять его… сейчас… Это был знак. Дурной, неумолимый знак. Маленький серебряный ангел с грустным личиком, подарок Павла на ее двадцатилетие. «Ты мой ангел-хранитель, рыжая». И теперь его не было.

– Я… я… — она замялась, рот был сухим, как пыль на грядках.

Ответ перекрыл резкий, пронзительный звонок телефона Максима. Он вздрогнул, вытащил аппарат, взглянул на экран. Лицо стало каменным, непроницаемым.

– Извини. — Он резко отвернулся и вышел на балкон, плотно прикрыв за собой стеклянную дверь. Делал так только в моменты крайней нервозности или когда говорил о чем-то очень важном, скрываемом.

Анна прижала к себе Марка, не видя его, уставившись на фигуру мужа за стеклом. Она не слышала слов, но видела: резкую линию напряженных плеч под тонкой тканью рубашки, то, как он сжимал трубку так, что костяшки пальцев побелели, как бы отстраняясь от говорящего. По тому, как он провел рукой по лицу — жест глубочайшей усталости и… беспомощности? — она поняла: что-то не просто не так. Что-то рушилось. Окончательно и бесповоротно.

Он вернулся быстро. Лицо было подтянуто маской решимости, но глаза скрывали бурю.

– Ань, мне срочно ехать. Не знаю, когда вернусь. — Он взял ее за подбородок, заставил поднять голову. Его пальцы были теплыми, но легкая, почти неощутимая дрожь в них передалась ей, как ток. — Ты как? Справишься? Может, отвезти вас к маме? Вызову такси.

– Все в порядке, справлюсь, — ответила Анна автоматически, надевая маску спокойствия, как броню. Голос предательски охрип, выдавая ком в горле. — Марк с бабушкой… Саша поможет.

Максим посмотрел на Сашу. Тот сидел, уставившись в тарелку с недоеденной кашей, но Анна видела, что он весь внимание, каждым мускулом ловит их разговор. Максим крепко, почти отчаянно, поцеловал ее в губы. Быстрый, влажный поцелуй, пахнущий кофе и безотчетной тревогой.

– Я перезвоню. Люблю. — Он схватил ключи со стола и выскочил во двор, к машине, не оглянувшись.

– Ма-акс! — крик сорвался у Анны громче, чем хотелось, вырвался из груди помимо воли, рваный и полный непонятного даже для нее самой страха. Она выбежала следом, на палящее, слепящее солнце, придерживая на бедре удивленно хныкающего Марка. Максим уже заводил двигатель. — Макс! — она почти подбежала к машине, хватая ртом горячий воздух. — Я слышала… позавчера вечером… Твой разговор с Пашей. Почему вы ссорились? Что случилось?