Соцслужба для монстров. Люди на блюде (СИ) - Сиалана Анастасия - Страница 27

Все они были важны. Все — потенциально опасны, если пойдут против. Я это понимала слишком хорошо.

Я снова вернулась к агитационному списку, но не как к плану действий, а как к крепким узлам, от которых тянулись нити по всему Кроссу. Раньше я смотрела на эти имена утилитарно, как на инструменты влияния. Теперь же стало ясно: если я начну обращаться с ними, как с рычагами, город ответит сопротивлением. Никто не любит, когда его берут силой. Убеждения, факты и живые примеры — вот мои инструменты. Нужно сперва подружиться.

Кловер, пекарь, стоял первым не случайно. Его власть не имела трибуны или инструмента печати, она была будничной и народной, впитана в хруст корки и запах тёплого теста. Люди доверяют тем, кто кормит их ежедневно, кто стабилен и предсказуем, как рассвет. В лавках Кловера не обсуждали законы и реформы, там обсуждали погоду, цены и соседей. И именно поэтому его мнение было опасно игнорировать. Наверняка люди заговорят о поправке, это важная часть городской жизни, и начнут они это делать именно там, где привыкли и будут чувствовать себя безопасно. Если Кловер невзначай скажет, что монстр не угроза, а такой же пациент, люди поверят не потому, что он прав, а потому что он свой.

С ним нельзя говорить лозунгами. Только спокойная дружеская беседа за покупками, через примеры, через конкретных существ, которые больше не будут абстрактными. Возможно через Джека сперва, потом уже подключить Амаполу и ее сногсшибательную харизму. Нужно действовать тонко. Если пекарь почувствует фальшь, дверь захлопнется навсегда.

Следующей в списке шла актриса театра Мальвина Песцова — человек эмоций и образов. Её влияние было широким, но краткосрочным, как аплодисменты. Она могла зажечь, вдохновить, превратить свой выбор в модное веяние, но была непостоянна. Я видела в ней не фундамент, а усилитель. Её поддержка будет важна, но позже, когда основные глашатаи моей идеи, когда можно будет опереться не только на поверхностную моду, но и на смысл за ней. Иначе это будет вспышка без продолжения.

Доктор Мортимер стоял особняком. Его влияние не зависело от популярности, оно рождалось в тишине палат и в усталых взглядах тех, кто выжил. Он был человеком, к которому приходят не за мнением, а за спасением. Именно поэтому его голос весил больше других. Он видел последствия закона о защите слабого ежедневно и слишком долго принимал их как неизбежность. Не из жестокости, а из привычки. С ним следовало говорить профессионально, без пафоса. Через истории болезней, через статистику, через конкретные случаи, которые больше нельзя было игнорировать. Я знала, что он меня поддержит. Вопрос был лишь в том, решится ли он говорить вслух об этом со своими клиентами?

Доктор Москитин, педиатр, был самым хрупким пунктом списка. Родители доверяют тем, кто отвечает за здоровье их отпрысков, и боятся любых перемен, связанных с риском. Клиенты доктора были самой сложной для убеждения категорией. С Москитиным нельзя было говорить о равенстве или справедливости. Только о контроле, регламентах и снижении опасности. Здоровые маленькие монстры безопаснее для его же пациентов, чем больные и озлобленные. Если он поддержит инициативу, это станет сигналом для самых осторожных. Если нет — его сомнения подхватят сотни голосов. Я пометила рядом, что к нему стоит идти не в числе первых, и, возможно, не одной.

Судья Джозеф Тру вызывал у меня уважение. Он был честен, но его мнение было заперто в рамках формулировок. Для него монстры были не живыми существами с чувствами, а прецедентами, причинами трагедий, делами с бездушными номерами. Бесполезно было говорить о чувствах и страданиях. Стоило начать с системы, обсудить снижение нагрузки на суды, о том, сколько дел не дойдут до разбирательства, если помощь будет оказана вовремя. Это должен быть разговор не о сострадании, а об эффективности.

Констебль Лавиния Хваткова завершала список неожиданно твёрдой нотой. Она видела последствия чужих неправильных решений и не боялась монстров, но боялась хаоса. Если убедить её, что изменения не приведут к всплеску насилия, а наоборот, сократят его, она может стать сильным союзником. Её поддержка будет означать, что служители закона на нашей стороне.

Я отложила перо и поняла, что список больше не кажется чужим. Он стал картой города, где каждая точка имела свой характер, страхи и границы. Их нельзя было ломать, только осторожно расширять.

Но начинать нужно было с простого. С того, кто видит людей каждый день не в момент их худших решений, а за будничными занятиями.

Я закрыла папку, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, чувствуя, как усталость наконец догоняет.

— Начнём с хлеба, — пробормотала я себе под нос. — Символично.

Первый шаг всегда самый сложный.

Пятничное утро в отделе интеграции было непривычно спокойным. Я почувствовала это ещё до кофе, до разбора папок, до того, как Эльвина с почти религиозным усердием выровняла стопки документов, будто между ними не должно было существовать даже миллиметра расхождения.

Слишком тихо. Подозрительно. Кросс по утрам так себя не вёл: обычно он гудел, ворчал, шептался, дышал в спину, а сейчас словно замер, задержав дыхание. Та самая пауза — короткая, напряжённая, как перед чихом. Или катастрофой.

— Джек, — негромко сказала я, подходя сбоку.

Он вздрогнул так, словно я неожиданно ткнула его чем-то колючим.

Я отвела его в сторону, и шепотом, от которого он сразу напрягся, сообщила:

— Пекарня на площади. Это первое место, с которого мы с тобой начнем агитацию. — Я улыбнулась, пытаясь снизить напряжение. — Ты заходишь первым. Покупаешь хлеб и делаешь вид, что мы не знакомы. Восторгайся выпечкой, общайся с завсегдатаями. Искренне.

— Я юрист, — мрачно ответил Джек.

— А сегодня ты шпион, — пожала я плечами. — Или, если хочешь, живой социальный эксперимент.

Он не хотел, было видно сразу. Но команда интеграции — это как подписанный контракт с мелким шрифтом: отказаться уже нельзя, а сюрпризы гарантированы постоянно.

— Ты ведь сказал, что поддержишь меня в этом деле, — обратилась к его же обещанию я, слегка надавливая. Мне сейчас было не до сантиментов, нужны были результаты. Еще неизвестно, сколько дней или недель придётся окучивать пекаря.

— Да? — тут же выпрямился Джек, машинально пригладив манжеты, хотя те и так были безупречны. — Так мы нагло нарушим правила и уйдем с рабочего места в разгар трудового дня? — Его последняя попытка отвертеться вызвала широкую улыбку снисхождения на моем лице.

— Наоборот, — ответила я. — Это и есть наша работа, запланированная, вписанная в расписание и официально разрешённая. У нас сегодня по графику агитация. Свободный час до начала приёма.

— Агитация?.. — он моргнул. — Прости, я думал, мы… Э-э… Разъясняем населению…

— Разъясняем, — кивнула я. — Методом покупки хлеба.

Наступила та короткая, вязкая пауза, в которую человек успевает мысленно пересобрать свою жизнь и понять, что свернул не туда.

— Я прошу прощения, что?

Я скосила глаза на Эльвину. Та стояла у доски с расписанием и с безупречной сосредоточенностью что-то поправляла. У неё был вид существа, которое при желании могло бы составить расписание конца света и следить за его соблюдением.

— Эльвина официально выделила по часу свободного времени в каждый рабочий день, — тихо пояснила я. — Под социальную агитацию. Пока неформальную. Наблюдение. Тут появиться, там примелькаться. Сегодня пекарня на площади, рядом с мэрией. Именно на этой точке работает наша цель — Кловер.

— Я юрист, — медленно сказал Джек, будто это был универсальный аргумент против моих доводов. Не прокатило в первый раз и сейчас не пройдет. — Я не… — он запнулся. — Я не шпион.

— Поздравляю, — так же тихо ответила я. — Сегодня станешь.

План был прост. Подозрительно прост.