Соцслужба для монстров. Люди на блюде (СИ) - Сиалана Анастасия - Страница 23

— Нет. Не сейчас. Не «Айви», не «давайте разберёмся». Я сегодня видела мантикору, которой грозит увольнение из гвардии из-за болезни, которую лечат очками и корректирующей магией. Я видела монстров, которые ходят с незалеченными травмами. И всё это — потому что кто-то не хочет рисковать.

Я прошлась вдоль стены, чувствуя, как собственные шаги помогают удерживать мысль, не дать ей рассыпаться.

— Это не единичный случай, — продолжала я. — Это система. И я хочу понять, кто решил, что так нормально? Они боятся? — продолжила я, не оборачиваясь. — Тогда зачем они вообще здесь?

Я услышала, как Лайфер вдохнул, собираясь ответить, и тут же повернулась.

— Нет, — снова перебила я. — Даже не пытайтесь. Потому что если это страх, то он выглядит как трусость, прикрытая печатями и подписями.

Он замолчал. И на этот раз не потому, что я не дала ему говорить, а потому что решил подождать. Это стало очевидно, когда пауза затянулась, а я вдруг поймала себя на том, что жду его слов и одновременно боюсь их услышать.

— Айви, — наконец сказал он спокойно, — в Кроссе действует закон о защите слабого.

Я медленно выдохнула и повернулась к нему.

— Прекрасно, — произнесла я с холодной вежливостью. — И кто у нас сегодня слабый?

— Люди, — ответил он без колебаний. — По умолчанию.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы это осознать. Слова повисли между нами, плотные, неприятные, как влажный воздух перед грозой.

— То есть, — уточнила я, подходя ближе, — если человек не хочет лечить монстра, он просто отказывается?

— Да.

— Без объяснений?

— Да.

— Даже если монстр страдает?

— В пределах купола — не умирает, — тихо сказал он. — Но да, страдает.

— Даже если врач клялся спасать жизни.

— Закон не обязывает рисковать, — спокойно сказал Лайфер. — Он защищает.

Я рассмеялась, но смех вышел короткий и резкий, без тени веселья.

— Защищает кого? Тех, кто и так в более выгодном положении? Знаете, в моём мире за такое лишают лицензии и отправляют мыть полы в архиве, — сказала я. — И это ещё гуманно.

Лайфер прошёл к креслам, словно меняя точку обзора, сел не сразу, будто оставлял мне пространство для движения.

— Когда-то один врач получил серьёзную травму при осмотре пациента-монстра, — начал он. — После этого всё человеческое отделение госпиталя коллективно отказалось обслуживать монстров. Не формально, но законно сославшись на защиту слабого.

— И вы позволили этому случиться?

— Я не имел права вмешиваться, — ответил он честно. — Закон был написан задолго до меня.

Я отступила на шаг и вдруг почувствовала, как на плечи наваливается усталость. Не та, что проходит после долгого рабочего дня, а та, что появляется, когда понимаешь, что придётся бороться с ветряными мельницами: проблема не в людях, а в системе, которая удобно оправдывает их худшие черты.

— Тогда что вообще делают эти врачи в Кроссе? — спросила я уже тише. — В городе, где невозможно умереть. Где любой риск временный. Неужели спасение жизни не стоит этого?

Лайфер поднял на меня взгляд, и в нём не было мягкости.

— В Кросс не едут лучшие, Айви. Здесь работают те, кто не смог остаться в большом мире. Или не захотел. Недоучки, нарушители правил и неугодные. — Он многозначительно посмотрел на меня.

Эти слова задели за живое. Я вспомнила себя: свой план пережить этот год как-нибудь тихо, мысли о том, чтобы отсидеться, не лезть, не высовываться, и внезапно стало не по себе. Не отсиделась…

Я выпрямилась и гордо вскинула подбородок. Если и уеду из Кросса, то мне не будет стыдно за этот прожитый год.

— Тогда закон нужно менять, — твердо заявила я, не сводя уверенного взгляда с Лайфера.

Он моргнул.

— Менять?

— Да, — ответила я и подошла к столу, упираясь в него ладонями. — Исключить из списка слабых всех медицинских работников и социальных служащих. Всех, кто работает с уязвимыми. Включая меня.

— Вы понимаете, сколько это вызовет недовольства?

— Пусть, — перебила я, но без злости. — Если мы здесь только для того, чтобы отсидеться и не мешать системе гнить, то зачем вообще было создавать Кросс. Мы здесь для помощи, а не для того, чтобы прикрываться бумагами и считать дни до окончания ссылки.

Я впервые поймала себя на мысли, что мне важно его одобрение. Не как мэра. Как человека.

Он смотрел на меня долго. Взвешивал. Анализировал. И, наконец, кивнул.

— Я поддержу вас, — сказал он. — Но предупреждаю: будут дебаты, протесты, жалобы. Совет не примет решение быстро. И вам придется вести агитацию, привлекать народ на нашу сторону. Это не так просто. Вы станете чужой для своих, они будут считать вас врагом, отнимающим их безопасность. Вы должны осознавать все риски.

— Я знаю, — ответила я неожиданно спокойно. А ведь начнется травля, порицание и, не дай архивы, охота.

Я понимала, что во мне говорит горячность, юношеский максимализм и обостренное чувство справедливости, и я наверняка пожалею об этом опрометчивом поступке позже, но…

— Кто-то должен начать.

Когда я вышла из кабинета, шаги мои были ровными и уверенными. Злость никуда не делась, но теперь у неё было направление. Я больше не думала о том, как выжить в Кроссе. Я думала о том, как заставить этот город перестать ломать тех, ради кого он вообще был создан. 

Неделя перед пятничным собранием расползлась для меня в один длинный, вязкий день, который просто отказывался заканчиваться. Утро сменялось приёмами, приёмы — бумагами, бумаги — бессонными ночами, а ночи снова рассветами. Кросс не давал передышки, будто проверял, насколько далеко можно зайти, прежде чем я сломаюсь или хотя бы начну скулить. Как оказалось, четыре дня, скулила я к концу недели от боли в голове.

Я вела приём без передышки. Люди и монстры шли потоком, и каждый хранил уверенность в том, что именно он — пострадавшая сторона, а все остальные в мире просто обязаны это признать.

В понедельник ко мне заявился пожилой гном с жалобой на русалку из соседнего дома. Она, по его словам, каждое утро пела в ванной так, что у него дрожала кладка в стене и камни в почках. Русалка, вызванная на беседу, оказалась милейшим созданием и искренне не понимала, в чём проблема. В море, как она объяснила, пели все. Это считалось проявлением уважения и доверия, если ее народ пел при ком-то. В итоге пришлось составлять график купания и выдать гному беруши из фонда социальной адаптации. Он ушёл недовольный, но не стал возмущаться. Это я сочла победой.

Во вторник две человеческие соседки подрались из-за того, что одна из них заподозрила вторую в колдовстве. Причина подозрений была веской: у якобы ведьмы стабильно получалась идеальная выпечка. Монстров в деле не оказалось вовсе, но осадочек у всех остался. Пришлось проводить лекцию о опыте, таланте и том, что зависть — не доказательство магического вмешательства. Я предложила им вместе что-то испечь, на что меня, кажется, мысленно прокляли обе.

В среду я разбирала жалобу василиска, которого обвинили в недружелюбном взгляде на прохожих. Формулировка была прекрасна. Прохожие, в свою очередь, жаловались на лёгкое онемение конечностей. Мы договорились о солнцезащитных очках и ограничении прямого зрительного контакта. Василиск выглядел оскорблённым, но согласился. Мне было очень неловко, особенно, когда змей впечатался в откос моей двери, когда покидал кабинет. Как оказалось, я дала ему очки для слепых с абсолютно черными линзами, которые выписали из фонда. Бедная рептилия не видела дальше своего телепающего языка. Пришлось повторно подавать заявку с более точной формулировкой, чем «чтобы не проникал убийственный взгляд».

Так и проходили будни. Иногда были виноваты люди, иногда — монстры, а чаще всего — обоюдное нежелание слышать друг друга. Я всё чаще ловила себя на мысли, что интеграция — это не высокие идеи и красивые лозунги, а утомительная, бесконечная работа с мелочами, разными характерами и укоренившимися традициями.