Отмороженный (СИ) - Дамиров Рафаэль - Страница 3

— Илья, вот этого никто не понимает. Всё как в плохом кино, понимаешь? Он заявил, что готов показать ещё одно место. Мы же не все тела нашли тогда, и где бы их искать… Столько времени прошло с тех пор, как ты его взял. Повезли его в лес, к старому карьеру за объездной. Всё как полагается — конвой, следак, оперативники на подхвате, понятые. Всё по фэншую, мать его. Идёт себе в наручниках, потом вдруг раз, и проваливается в яму. Ловчая яма от браконьеров. Сверху ветки, трава, её и не видно было.

— Глубина?

— Да метра три с половиной, может, четыре. Ну, вроде разбился прилично, рожу себе рассёк, плечо выбил. Или сделал вид, что выбил, чёрт знает. Внизу лежит, стонет, встать не может.

— Симулировал?

— Ну, получается, да. Народ глянул: достать не получится, верёвки нет, связь тоже не пробивает, а в больничку его надо. Следственное мероприятие накрылось. Группа уехала за спасателями, оставили там двоих конвоиров и автозак с водилой. Подумали, куда он, раненый, денется? Да ещё и в наручниках. А пока спасателей ждали, он и смылся.

— Как, блин, смылся? Седой, ты понимаешь, что вы, мать твою, натворили?

— Да я-то что, Илюха, я что? Был бы я, я бы глаз с него не сводил, уж мне поверь, я гада знаю. Но я, сам знаешь, теперь начальник уголовного розыска. Не выезжаю на такие мероприятия. Моё дело сидеть в кабинете и грёбаные бумажки перебирать, — с досадой проговорил Паровозов, и кресло под ним снова скрипнуло. — Вот ты молодец. Смотался из комитета, сидишь там, пчёлок разводишь, самогон хлебаешь…

Я слушал его, глядя в мутное стекло, и чувствовал, как в груди медленно собирается в ком тяжёлая, старая злость. Не на него лично, а на весь этот круг, из которого я когда-то выдрал себя с мясом… и зарёкся туда возвращаться.

— Ты же знаешь, почему я ушёл, — сказал я. — А ты работай, товарищ подполковник.

— Да знаю я всё, — вздохнул Седой.

— А что конвойные? — спросил я. — Что говорят?

— Да ни фига не говорят… — хмыкнул он сухо и зло. — Спасатели приехали, водила в автозаке спит на дороге, а те двое в отключке. Яма пустая. Оба ничего толком вспомнить не могут. Бошки разбиты, сотрясение, валяются сейчас в больничке, работнички. Вот такая петрушка-ватрушка, Мороз.

Я промолчал. Картина вырисовывалась мерзкая и уж слишком знакомая. Если человек вроде Маэстро, он же Виктор Ордынцев, решает уйти, то уходит он не наудачу. Он всегда заранее готовит себе дорожку, а чужую кровь и чужую глупость использует как ступени.

— Кстати, — проговорил подполковник после паузы, будто только сейчас вспомнил. — К тебе сегодня из комитета Лавров и Щупов приезжали? Ну, один в возрасте такой, а второй недавно после академии.

— Ну.

— Гну, Илюха… Что мне, клещами из тебя всё вытягивать. Ты, надеюсь, согласился?

Я усмехнулся. Даже по голосу он, наверное, понял, какая это была усмешка.

— Они как раз тебе рассказать про побег должны были. А ты вот мне звонишь. Значит…

— Не успели как-то. Знаешь… Я отвык от общения.

Седой помолчал с секунду, потом в голосе у него снова появился давешний крякающий смешок:

— Опять в табло прописал?

— Да нет, — сказал я. — Просто пожелал счастливого пути.

— Ну-ну… — протянул он с той интонацией, которая означала, что ни одному моему слову не верит. Потом сразу посерьёзнел: — Ты, Илюха, подумай. Ты его один раз поймал, никто кроме тебя тогда не мог, да и не смог бы. И в этот раз без тебя никак, сам знаешь. Помоги, а?

Я сжал трубку крепче, уткнулся взглядом в пожелтевший диск телефона.

— Это не моя война, Седой, — сказал я и с силой положил трубку.

Аппарат глухо стукнул, что-то внутри даже звякнуло, но выдержал, и в доме сразу стало тихо. Я посидел с минуту, потом встал и вышел во двор.

Туман ещё не до конца разошёлся, со стороны сарая тянуло мокрой травой, и от этого изначального запаха земли жизнь на миг снова показалась простой и понятной. Я сделал шаг с крыльца, и тут в ногу мне уткнулся холодный нос козы.

— Привет, Мань, — сказал я. — Пошли, доить тебя пора.

Потрепал её по морде, и она тут же вытянула шею, прикрыла глаза от блаженства и замерла.

Руководитель городского Следственного комитета генерал Абрамов, человек грузный, краснолицый, с сарделечной шеей и выпученными глазами, сидел в кожаном кресле за широким столом своего кабинета.

Следователи по особо важным делам Лавров и Щупин стояли перед ним по стойке смирно, плечо к плечу, как два школяра, которых вызвали к директору после драки.

— Как это — вы ему ничего не успели сказать? — громыхал генерал, пристукивая по столу пухлым кулаком так, что в стакане с ручками и карандашами на столе всё мелко дрожало. — Я вас для чего послал, а?

Лавров, белобрысый старший из двоих, кашлянул и ответил как можно спокойнее, хотя лицо его уже покрывалось красными пятнами:

— Товарищ генерал, Мороз наотрез отказался с нами разговаривать. Мы не смогли…

— Вы сотрудники Следственного комитета, мать вашу, или кто вообще? — рявкнул Абрамов и подался вперёд. — Вы должны были любой ценой убедить этого… — он на секунду осёкся, будто сам не хотел вслух произносить, с кем приходится связываться, потом всё же выдавил: — … этого беспринципного, циничного, плевавшего на всякую дисциплину сотрудника вернуться в строй. Потому что он, чёрт его дери, лучший. Он лучше всех вас в сыскном деле, причём вместе взятых. Маэстро на свободе! Да нам Москва за такое сначала холку намылит, а потом хребет переломает. Маньяка упустили. Маньяка, мать твою! Вы вообще понимаете, что сейчас пойдёт-то? Когда он опять начнёт… тьфу, тьфу, тьфу…

Генерал трижды постучал по столу костяшками пальцев, а потом уже тише, но оттого только злее проговорил:

— Да не дай бог он за старое примется, пока мы его не успеем взять. А без Мороза мы не успеем. Это как в почтовый ящик срать! Это будут новые жертвы. Новые трупы. Пойдете у меня в народное хозяйство кур доить! — генерал выдохнул и тихо добавил: — И я с вами, так его растак…

Щупин, тот, что помоложе, всё это время стоял, втянув голову в плечи, и неестественно часто моргал. И при упоминании фамилии Мороз его ещё немного перекосило. Он всё ещё помнил, как по ним с Лавровым ходил ствол.

Наконец он не выдержал и проговорил:

— Товарищ генерал… Он в нас стрелял. Я хочу написать рапорт. Я бы вообще этого… Отмороженного привлёк к уголовной ответственности.

— Щупин — рявкнул Абрамов так, что зазвенел воздух. — Ты что несёшь? Отмороженный — это его прозвище, а не ругательство.

Генерал медленно поднялся из-за стола. Ростом он не вышел и особой угрозы обычно не внушал, зато за счёт тяжёлой туши и всей той злости, что сейчас в нём клокотала, кабинет сразу стал теснее. Он обошёл стол, остановился напротив подчинённых и ткнул пальцем сперва в одного, потом в другого.

— Идите — и приведите мне его.

Лавров снова заговорил:

— Товарищ генерал, он же нас… кхм, к нам предвзято относится. Лучше послать других. А ещё лучше, если бы вы… простите… ну, сами с ним поговорили.

Абрамов уставился на подчиненного как на идиота, а потом бессильно опустился в кресло и выдохнул:

— Вы мне тут цирк с конями не устраивайте. Детский сад, младшая песочница.

Я отпилил стволы у ружья, обточил края напильником и срезал приклад. Добрый получился обрез. Двенадцатый калибр да патроны с картечью, убойная штука, тушите свет. Закончив с оружием, смёл стружку и сел в кресло.

Смотрел в тусклый экран телевизора, накрытый белой тканевой салфеткой, по краям уже прихваченной тонкой паутинкой. Телек я не включал несколько лет. Так тот и стоял в углу — молчаливый и мёртвый, будто мы с ним оба знали слишком много и давно договорились больше друг друга не тревожить. А сейчас вдруг потянуло подойти, сдёрнуть салфетку, щёлкнуть кнопкой и посмотреть новости. Просто посмотреть, как люди в галстуках с умными лицами рассказывают не то зрителю, не то друг другу, что мир ещё крутится-вертится.