Барсетширские хроники: Оллингтонский Малый дом - Троллоп Энтони - Страница 3

– Мистер Кросби – обыкновенный клерк.

Такое ехидное замечание отпустила мисс Лилиан Дейл в разговоре со своей сестрой Изабеллой, и касалось оно джентльмена, с которым на этих страницах мы будем встречаться часто. Я не говорю, что мистер Кросби будет нашим героем, учитывая, что эта роль в драме распределена между несколькими участниками. Какие ни на есть героические свойства будут в значительной степени разбавлены и в очень скромных количествах поделены между двумя-тремя или даже четырьмя молодыми людьми, ни одному из которых не достанется привилегия совершить особые подвиги.

– Не знаю, что для тебя «обыкновенный клерк», Лили. Мистер Фанфарон – обыкновенный барристер, а мистер Бойс – обыкновенный священник.

Мистер Бойс был оллингтонским викарием, а мистер Фанфарон, юрист, приезжал в Оллингтон во время последней судебной сессии.

– Ты с тем же успехом можешь сказать, что лорд Де Гест – обыкновенный граф, – продолжала Белл.

– Так и есть – он обыкновенный граф. Делай он что-нибудь, помимо откармливания бычков, я бы так о нем не говорила. Ты хочешь знать, что такое «обыкновенный клерк»? Это значит, что он мелкий государственный служащий, и тем не менее мистер Кросби задается.

– По-моему, мистер Кросби совсем не то же, что Джон Имс, – сказала Белл. Судя по тону, она не склонна была преуменьшать значение мистера Кросби.

Джон Имс, молодой человек из Гестуика, два года назад получил место в ведомстве подоходного налога с жалованьем восемьдесят фунтов в год.

– То есть Джонни Имс обыкновенный клерк, а мистер Кросби… в конце концов, Белл, кто такой мистер Кросби, если не обыкновенный клерк? Да, он старше Джона Имса, дольше служит и, наверное, получает больше восьмидесяти фунтов в год.

– Мистер Кросби не посвящал меня в такие тонкости. Я знаю, что он в генеральном комитете и, насколько я понимаю, чуть ли не всем там командует. Бернард говорил, у него шесть или семь молодых людей в подчинении… но, разумеется, я не знаю, что он делает на службе.

– Я тебе скажу, Белл, кто такой мистер Кросби. Он – светский лев.

И Лилиан Дейл не ошиблась. Мистер Кросби был светским львом.

Тут мне, наверное, следует объяснить, кто такой Бернард и кто такой мистер Кросби. Капитан Бернард Дейл, офицер Инженерного корпуса, приходился девушкам двоюродным братом, а сквайру – племянником и наследником. Его отец, полковник Дейл, и мать, леди Фанни Дейл, по-прежнему жили в Торки – праздная, болезненная чета, практически умершая для всего мира, за исключением карточных столов Торки. Полковник был тот самый, что сделал себе имя в Девятнадцатом драгунском полку. Этого он достиг, бежав с нищей дочерью обедневшего графа, лорда Де Геста. Других поводов отличиться ему не выпало, и он мало-помалу терял уважение света, завоеванное побегом с леди Фанни; теперь, в пору очков и домашних туфель, они с леди Фанни были известны лишь завсегдатаям торкийских карточных столов. Его старший брат был по-прежнему крепок, совершал променад в башмаках на толстой подошве и часто ездил в седле, однако полковник, которого не связывало с жизнью ничего, кроме титула жены, до срока впал в некое подобие летаргии. Бернард Дейл был единственным сыном полковника и леди Фанни. Из их дочерей некоторые умерли, некоторые вышли замуж, а одна по-прежнему жила с ними меж карточных столов. Бернард в последнее время виделся с родителями не чаще, чем требовали сыновний долг и пятая заповедь. Он тоже делал себя имя, получив офицерский чин в инженерных войсках, где все знали его как графского племянника и человека, которому завещано имение, дающее три тысячи годовых. Говоря, что Бернард Дейл этим пользовался, я вовсе его не осуждаю. Быть наследником хорошего имения – преимущество столь явное (далеко не только в финансовом смысле), что никто от него не отказывается и не ждет такого от других. Деньги в кармане или в будущем придают осанке и голосу уверенность, очень помогающую в жизни – если человек пользуется ими, но не злоупотребляет. И Бернард Дейл нечасто упоминал своего дядю-графа. Он сознавал это родство и знал, что другим оно известно. Без этого его не приняли бы в «Бофорт» или в самый аристократический из маленьких клубов, «Себрайтс». Когда речь заходила о благородной крови, он умел, не хвастаясь предками, говорить как тот, чье высокое рождение всем известно. Так он использовал свое преимущество, не злоупотребляя им. В избранной сфере жизни Бернард Дейл был столь же удачлив. Усердием, умом – не великим, но цепким – он с некоторой помощью покровителей успешно продвигался по службе и достиг того, что о нем заговорили как о даровитом малом. Среди научных экспериментаторов его считали человеком, который сам пушку или противопушечную броню не изобретет, но разбирается в пушках и честно испытает ту или иную броню, а если и не честно (ибо такого рода люди редко за что-нибудь берутся без предвзятого мнения), то по крайней мере так, что испытания будут выглядеть честными и всех удовлетворят. Таким образом, капитан Дейл служил по большей части на родине, в Лондоне; его не отправляли строить казармы в Новой Шотландии или прокладывать дороги в Пенджабе.

Он был щуплый, ростом пониже дяди, но очень похож на него лицом. У него были те же глаза, нос, подбородок, тот же рот. Зато лоб ему достался получше – не такой высокий и узкий, более выпуклый над бровями. И к тому же он носил усы, что немного прятало тонкость губ. В целом наружность его была скорее привлекательная, и держался он с той уверенностью, которая сама по себе украшает молодого человека.

Сейчас, в чудесные летние дни (еще не миновал июль), Бернард гостил у дяди. С ним приехал ближайший друг, Адольфус Кросби, которого мои читатели могут считать или не считать обыкновенным клерком. Я склонен думать, что Адольфус Кросби не был обыкновенным клерком, и вряд ли кто-нибудь его бы так назвал, даже Лили Дейл, если б не его замашки светского льва. Человек, который становится светским львом в такой мере, чтобы это заметила Лили Дейл, неизбежно перестает быть обыкновенным клерком. Более того, капитан Дейл не стал бы Дамоном Пифию, о котором легко сказать, что тот обыкновенный клерк. Да обыкновенного клерка и не приняли бы в «Бофорт» и «Себрайтс». Доводы против первой оценки Лили Дейл очень сильны, но так же сильны доводы в пользу второй ее оценки. Мистер Кросби, безусловно, был светским львом. Да, он действительно служил клерком в генеральном комитете. Однако генеральный комитет помещается в Уайтхолле, в то время как бедный Джон Имс каждый день вынужден был тащиться из квартиры на Бертон-Кресент далеко за Рассел-сквер, в Сомерсет-хауз, где располагалась его убогая канцелярия. И Адольфус Кросби в ранней молодости успел побывать личным секретарем, а затем быстро дорос до нынешней квазизначительной должности, которая давала ему семьсот фунтов в год и статус наравне со вторыми секретарями и другими подобными служащими, что даже с официальной точки зрения было немаловажно. Однако триумфы Адольфуса Кросби заключались в ином. Не потому, что он близок со вторыми секретарями и располагает в Уайтхолле собственным кабинетом с креслом, дозволялось ему стоять у камина в «Себрайтсе» и рассуждать в присутствии богатых людей – богатых и титулованных! Адольфус Кросби не просто тщательно составлял бумаги в генеральном комитете. Он приступил к вратам модного света и взял их штурмом, или, правильнее сказать, вскрыл замок и вошел. Он сумел стать в Лондоне заметным человеком. Обитатель Вест-Энда, не знающий, кто такой Адольфус Кросби, не знал вообще ничего. Не могу утверждать, что он был на дружеской ноге со многими великими людьми, но даже великие люди не чурались Адольфуса Кросби, и его видели в гостиных или по крайней мере на лестницах кабинетных министров.

Лилиан Дейл, милая Лили Дейл – ибо я надеюсь, что читатель очень ее полюбит, и предупреждаю, что без этого моя история нисколько его не тронет, – Лилиан Дейл распознала в мистере Кросби светского льва. Однако я должен сказать, что мистер Кросби не имел обыкновения держаться надменно и что светский успех не совсем уж его испортил. Нельзя ожидать, что человек, обласканный «Себрайтсом», будет вести себя в оллингтонской гостиной как Джонни Имс, никем, кроме родной матери, не обласканный. И у этого нашего отчасти-героя имелись собственные достоинства помимо светского лоска. Он был высокий, привлекательный, с красивыми глазами и выразительным ртом – из тех, кто обращает на себя внимание везде, где появляется. К тому же Адольфус Кросби умел говорить, и ему было что сказать. Он не был порхающим мотыльком, красивым лишь в лучах модного света. И Кросби имел собственное мнение о политике, о религии, о филантропических тенденциях эпохи, и, составляя это мнение, он кое-что почитывал. Возможно, он бы лучше преуспел в жизни, если бы его не определили так рано на службу в Уайтхолл. Быть может, его дарованиям лучше отвечала бы свободная профессия.