Дни подснежника, или В поисках вечной весны - Пальшина Маргарита - Страница 9

«Вдохновения, Марго», – пишет любимый клиент Эвелина. Монтируем нежно-снежные клипы на ее песни для детей. Впереди – «Метель».

Как-то в июльскую жару монтировали клип под названием «Дождик», Москву потом грозами затопило.

А в вестнике Сочи-Today уже пугают вовсю: «в горах Красной поляны снежный коллапс, в ближайшие дни метелями накроет и побережье».

20

20.02.2002 – был палиндромом и моим первым годом в Москве. В 20-02 на часах зажмурилась и загадала. С тех пор годами слышу или читаю в комментариях одно и то же: «как ты, такая нежная, выживаешь в городе, где все друг другу глотки рвут» или «как человек, чувствующий себя в зажравшейся столице, как рыба в воде, может вообще рассуждать о чем-либо духовном». Знаю-знаю, большинство из нас Москву воспринимает именно так: город возможностей. И наезжает, чтобы урвать свой кусок, завоевать себе место под солнцем. Но есть и другие обитатели города огней…

Впервые шагнула на Площадь трех вокзалов – как в сердце захватывающего водоворота. Окружающие так и струились, будто беспозвоночные. И, как рептилии, были хамелеонами: яркая одежда, лица всех национальностей, волосы всех цветов радуги, разноголосица. Лучшая тактика исчезновения, подумалось мне, раствориться в огнях витрин. Здесь никто друг друга не видит. Идеальная маскировка. В маленьком городе чужака за версту видать, а здесь все чужие, на равных. В родном городе часто чувствовала себя не в своей тарелке. В маленькой общине живешь под прицелом неспящих глаз, вечные сплетни, шепотки, ворчание, наставления: не туда, не так, неправильно… А здесь до тебя никому нет дела. Никто за тобой не присмотрит – и никто не осудит. И эта пьянящая анонимность в вихре танцующих вокруг призраков-невидимок подарила чувство безопасности, чувство дома.

И нас, пропавших без вести в толпе, поверьте, немало. Мы живем в своем волшебном мире, не соприкасающимся с настоящим, и требуем от окружающих лишь одного: не преследовать. Иногда, правда, сами заглядываем в окна чужих офисов и домов, чтобы попытаться понять, каково это быть нормальным. Или написать очередную историю. После – стремительно исчезаем, потому что невидимость – лучшее свойство наблюдателя.

Мгновения, как фотографии, всплывают в памяти. Первый московский дворик на Мещанской улице близ Проспекта Мира. Есть такие места, где время будто останавливается навсегда, двадцать лет прошло – ничто не меняется: Сухаревский район, Сретенка, трамваи, старые магазины, бабушки в плащиках и беретиках, те же булошные… Чувство не ностальгии по юности, а глубокой скорби: будто все это может исчезнуть в одночасье.

Задумалась, что внуку первой квартирной хозяйки, любителю рисовать солдатиков в тетрадках моих стихов, сейчас столько же лет, сколько было мне, делающей свои первые шаги по Москве. Где-то он теперь… Двадцать с лишним для мужчины в наши дни – опасный возраст.

Первое жилье – в двух шагах от Садового кольца, но нельзя готовить. Ходила вечерами ужинать в «кафе Макаревича», там отлично и очень дешево жарили котлеты с картошкой. У входной двери развешаны фотографии маэстро с друзьями и родственниками и стихи со словами «гостей и августа много», написанные от руки, в рамке. Андрей Макаревич[12] тоже любил это кафе, наверное, часто там отмечал дни рождения и семейные праздники. А у меня в этом кафе было много февраля… «Место, где свет».

Февраль вообще особенный месяц в году: самый короткий, но он же и определяет год. Как писатель я ищу истории преодоления. Выросла в северной глубинке с типовыми унылыми многоэтажками и очередями на автобусных остановках и в магазинах, где амбиции соседей определялись ценой турецких ковров на стенах в гостиных. Попав в ведущее креативное агентство Москвы, очень быстро осознала, как замкнутые пространства амбиций похожи: на гламурных вечеринках все носили одежду «лейблами» наружу.

Как разбить этот стеклянный потолок? Заслужить доверие города, который «слезам не верит»? И Москва научила меня писать. Многие мои собратья по перу до сих пор советуют обозначать в анкете родной город: так больше шансов на победу, москвичей же все ненавидят…

Но именно Москва сделала меня той, кто я есть.

Я рассчитываю дни в путешествиях, чтобы не превышали столичных, и Москва бы на меня не обиделась. И когда в ароматах лавровишни повеет московской сиренью, я начну отсчет дней до обратного рейса.

А пока над морем свиваются змеями и вихрятся черные смерчи, предвестники штормов и метелей, и мне далеко до экватора моего маленького побега в лето. Условного в этом году.

Кутаюсь в шарф на ветру и прощаюсь с официантами в кафе.

– Ты что, не почувствовала?!! Только что землетрясение было, почти четыре балла…

21

За окном метет. Соседские дети восторженно играют в снежки во дворе. Я смотрю на снег из окна и вспоминаю калейдоскоп всех белых окон своего прошлого.

Таким ледяным февраль был в Сочи только в 2022-м. «Снег на пальмовых листьях – небесная скорбь», – отвечала соседям на Лысой горе (у нас был союз на этаже на почве ненависти к снегам и морозам; собственные квартиры в ЖК «Жемчужина»: Омск, Томск, Иркутск, Новосибирск… и Москва снимает на первый побег в лето).

«Она теперь высоко над печальными днями», – вспомнилась фраза из кинофильма Дэвида Линча «Внутренняя империя», размышляла тогда о том, что сбывшееся со мной море – как сон внутри общемирового кошмара. Перечитывала роман «Волшебная гора» Томаса Манна, как сказание о внутренней эмиграции, писала письма на другой берег, понимая уже, что непрочитанное как бы и не написано. С адресатом и героем моего романа «Белый город» в последний раз виделись в Москве 2013-го. Он тогда шутил, что похитил весь снег из Ялты и Москвы и увез в Питер, в подарок друзьям. Летний сад заметало, и античные статуи, укрытые в коробах, на фото в мессенджере выглядели, как в гробах.

«Он теперь по другую сторону правды», – талдычат СМИ. А в Сочи пальмы прячут от снега в мешки…

«Мы выбрали роман «Поколение бесконечности», но мы не можем опубликовать всю правду без купюр, существует цензура!» – сообщили мне из одного из старейших в России литературного журнала «Нева», издавшего когда-то первым «Белые одежды»[13]. Метель в Москве, троллейбус застрял в пробке на мосту. Я слушала «How can I go on» Фредди Меркьюри в плеере, привалившись лбом к стеклу, и смотрела на снег, заметавший все пути, когда пришло сообщение по электронной почте.

«Я же пишу о чувстве вины за несбывшееся прошлое», – хотелось ответить.

«Мы обрежем текст буквально по краю крыши. Герои смогут взлететь, читатель все поймет, а цензорам будет не к чему придраться», – заверили меня на этапе редактуры. Мой последний роман вышел в 2019-м – том самом году, где многие из нас предпочли бы остаться.

Слишком много у меня всего белого.

Побелевшими от метели ночами думаю о своих богомолах: переживут ли холода, наверное, так и не вылупятся, застынут в яйце, как в криокапсуле. Нужно было все-таки купить им в зоомагазине закрытый аквариум.

22

Двадцатые годы – время сирен. Сначала кареты «скорой помощи» в пандемию, потом воздушная тревога – как всадники апокалипсиса. Они топят наши корабли, летевшие в океане времени в будущее, которое стало для нас теперь невозвратным прошлым. В руках – обломки штурвала, мы больше ничем не управляем: у нас нет ни прав, ни любви, ни свободы, ни голоса.

Но я отчетливо помню тот самый – последний – солнечный февральский день. Сидим с рыжим на скамейке под пальмами, вдали шумит море, в ясном небе парят птицы – и кажется, время застыло в красоте момента, как в янтаре… чтобы через сутки рухнуть в пропасть. Я хочу вернуться, и по-прежнему ищу этот разлом времени, уничтоживший старый открытый мир. Вернуться на предвоенные улицы, где в воздухе разлит аромат магнолий, а не тревога, ионизирующая в ужас и отчаяние. По-прежнему хочу жить вперед, в будущее, – и знать, что оно наступит, и знать, каким сбудется.