Егерь. Звери и люди (СИ) - Скиба Николай - Страница 40

Актриса не подошла к стоянке. Устроилась на дереве в десяти шагах, на нижней ветке, в тени, и я видел только блеск хищных глаз. Рысь смотрела на Фому и не мигала.

Когда мы поели, торговец сел возле меня, и я достал верёвку.

— Свяжи, — попросил он раньше, чем я успел предложить. — Руки и ноги, к стволу. Чтобы ночью, если что.

— Хорошо, что ты понимаешь.

— Не понимаю, — его голос дрогнул. — Чувствую, паре… Чувствую, Максим.

Я аккуратно привязал его — крепко, но так, чтобы не пережать кровь. Верёвка натянулась на запястьях, Фома пошевелил пальцами и кивнул — нормально.

Карц подошёл и лёг у его ног. Я это заметил — лис привязался к мужику слишком сильно. Если тварь выйдет, Карцу придётся атаковать того, кого он считал своим. Что ж… Такой опыт у огненного лиса есть. Переживёт.

Костёр потрескивал, падал мелкий снег и сквозь ветки тихо фыркали лошади.

Фома долго смотрел на огонь, а потом заговорил.

— Макс. Я тебе кое-что хочу рассказать.

— Что?

— В молодости я совсем другим был. Худой как щепка. Папка рыбу таскал с реки, а я в писари хотел идти. Мать смеялась — какой из тебя писарь, Фома, ты буквы-то едва выводишь, — он улыбнулся. — А я обижался, представляешь? Думал, мол ух вырасту и всем докажу!

Я подбросил ветку в огонь и молча слушал.

— Не вырос я писарем. Папка помер, когда мне семнадцать было, лавка осталась, а мама с младшими осталась. Куда денешься? Начал торговать рыбой. Сначала плохо выходило — ругался с покупателями, иногда даже обвешивал, ха-ха. А потом наловчился. Через три года знал каждого по имени, и каждой бабе скидку давал, а старикам мог и лишний хвост подкинуть.

Фома слабо улыбнулся, а я не перебивал — мужику хотелось выговориться, это можно понять.

— А Агнессу я на ярмарке увидел. Ей шестнадцать было. Косы рыжие такие, у-у-у-ух, ведьма. Пирожки продавала, представляешь? Я ей на карася предложил обменяться, так она засмеялась — ты мне на пирожок поменять предлагаешь, что ли? Говорю — не на пирожок, а на свидание в субботу. Засмеялась ещё громче.

— И как, согласилась?

— Не-а. Ты, рыбник, нос не задирай, говорит. Месяц ходил каждый день к ней и пирожки покупал — столько, что есть уже не мог. Через месяц ей, похоже, всё это надоело, и она спросила — ты что, действительно влюбился? Говорю — ещё как. А она так просто, знаешь, ответила — тогда приходи, говорит, свататься, как люди ходят. С букетом.

— И что, принёс букет?

— Какой букет, Макс? Я торговец рыбой! С чем мне идти к женщине?

— И с чем пошёл? — я усмехнулся, потому что уже подозревал.

— С корзиной окуней и пошёл. Свежих. Пришёл к её отцу, он посмотрел на меня и говорит — ты дурак что ли? Говорю — не знаю, что есть то и принёс. Знаю одно — вашу дочь люблю и буду любить. А денег пока мало, семья большая, вот — окуни есть. Жирные. Возьмите, а?

— Дай-ка угадаю, — я улыбнулся. — Он взял?

— Взял, конечно! Ты моих окуней не видел! Нет, ну он подумал минуту. И сказал — ладно, Фома, бери девчонку. Если к моей дочке с окунями пришёл, а не с пустыми руками — значит, честный. Денег у дурака я бы не взял.

Фома коротко рассмеялся, и смех тут же погас.

— Почти сорок лет назад это было, парень.

Я смотрел в огонь и молчал, потом сказал.

— Хорошо ты всё провернул, Фома.

Он тихо и тепло улыбнулся — Карц у его ног поднял морду и ткнулся носом в сапог. Лис всё слышал и принял мужика ещё крепче.

Актриса на дереве не шелохнулась.

Стая оставалась расколотой. Карц грел Фому, а Актриса готовилась убивать.

Я лёг у костра, держа нож в руке.

Сон пришёл урывками. Перед закрытыми глазами стоял молодой живой Фома с корзиной окуней. Потом образ расплылся, и я увидел его же, но высохшего, с мертвенно-бледной кожей и провалившимися глазами.

Стая почуяла раньше меня.

Карц вскинулся первым — подскочил на лапы и зарычал на Фому. Вокруг лиса полыхнуло белое пламя, превращая его в призрак огня в ночной тьме.

Актриса беззвучно слетела с дерева, появилась на снегу в трёх шагах от привязанного мужика и припала к земле.

Красавчик впился зубами мне в бок через одежду. Горностай будил хозяина единственным способом, который знал.

Я проснулся мгновенно, словно от удара током, и рука тут же сжала нож. Сердце колотилось так, что, казалось, будто его слышно на весь лес.

Фома сидел у дерева, как сидел. Связанный, с приоткрытыми глазами. Но в его глазах проступила мутная темнота, как у дохлой рыбы на льду. В этом взгляде не осталось ничего человеческого.

Запах… Господи, я никогда не забуду этот приторный сладковатый запах, как от гниющих фруктов.

Тварь смотрела на меня.

Я не двигался. Карца был готов броситься в любую секунду. Актриса тревожно зашипела.

Тварь смотрела на меня очень долго — больше одной минуты. И в этом взгляде не было злобы — скорее любопытство. Время растянулось, как расплавленная смола.

Она изучала меня так же, как я днём изучал Фому на рынке. Оценивала.

Я не шевелился — дышал ровно, смотрел ей в глаза и не отводил взгляд. Показать слабость — значит сдохнуть. Или ещё что похуже.

— Спе-е-е-ектр, — проскрежетал монстр голосом, который никогда не принадлежал Фоме. Похоже, как если бы ржавыми гвоздями скребли по металлу.

— К твоим услугам, мразь, — прошептал я, и нож полыхнул белым пламенем.

Карц зарычал громче.

Тварь моргнула.

А в следующее мгновение, когда глаза открылись, они снова стали человеческими.

Фома смотрел на меня и сразу понял, почему зверолов стоит с пылающим ножом, а звери вокруг ощетинились.

— Парень… Оно… Оно пришло? — голос дрожал от ужаса. — Говори! Что?

— Ничего, — я убрал нож. — Спи.

Фома закрыл глаза и тяжело вздохнул, а через минуту снова спал, и это было неправильно. Человек, который только что пережил такой ужас, не заснул бы так быстро.

Я сел у костра и подбросил дров. Руки тряслись вовсе не от холода — от понимания того, с чем имею дело.

Карц медленно погасил пламя вокруг себя, но продолжал настороженно смотреть на спящего Фому.

Дело плохо. Первая ночь, а тварь уже почуяла. Она знала, куда мы едем.

Она умела думать.

Чёрт.

Сутки я уже выиграл. Если завтра гнать без остановок и спать в седле — доберёмся к утру послезавтра. Можем успеть, можем.

Но следующей ночью тварь снова придёт и снова посмотрит мне в глаза. А может уже не просто посмотрит.

Я поднялся, затушил костёр и развязал Фому. Мужик застонал — всё тело за ночь затекло. Я помог ему встать, затем вывел лошадей.

— В седло, Фома.

Я допустил ошибку, когда считал дни. У нас нет столько времени.

Сегодня всё решится.

Проснулся оттого, что мерин подо мной споткнулся, и я едва не вылетел из седла, как плохо привязанный мешок.

Во рту стоял привкус железа от прикушенной во сне щеки. Светало медленно и неохотно — небо над лесом из чёрного становилось серым, и в этом сером ещё не было ни лучика.

Лес вокруг стоял чёрной мохнатой стеной. Из-под копыт шёл пар — конь тяжело дышал, и я знал, что часа через два он сядет, если не дать ему отдушину.

Я выпрямился в стременах и оглянулся.

Фома ехал в чуть позади. Сидел криво, уронив голову на грудь, и борода с одной стороны была белой от инея. Лошадь под ним брела шагом, из ноздрей рывками шёл пар.

— Эй!

Торговец не сразу поднял голову. Глаза были мутные и красные, и смотрели мимо меня.

— Да живой я, живой.

— Лошади скоро сдохнут, если так же продолжим.

— Как скажешь…

Я свистнул, и Карц тут же появился впереди — фыркнул и втянул воздух.

— Ко мне.

Он подбежал, и я наклонился из седла.

— Согрей лошадей. У нас они без отдыха.

Карц склонил голову набок, развернулся и подбежал к моей лошади. Ткнулся ему мордой под подпругу. Конь дёрнулся, скосил глаз, но шарахаться не стал. Вскоре мерин выровнял дыхание. Карц перебежал к Фоме и сделал то же самое.