Егерь. Звери и люди (СИ) - Скиба Николай - Страница 39

Фома не ответил.

— Папа! Может такое быть?

Торговец снял руку с его плеча и кивнул в мою сторону.

— Он расскажет всё, если что. Но не придётся, не переживай. Всё будет хорошо.

Степан повернулся ко мне.

— Ты расскажешь?

— Расскажу, — я кивнул.

— Точно?

— Слово даю.

Он коротко кивнул мне и снова повернулся к отцу.

— Пап.

— М?

Степан шагнул и крепко обнял Фому. Тот обнял в ответ, но не сразу, как будто разучился, а потом сжал сына так, что у меня самого защемило где-то под рёбрами.

Снег продолжал падать, укрывая их тонким белым покрывалом.

Я отвернулся к забору и стал считать доски.

Степан отстранился, провёл рукой по лицу, поднял с земли свёрток с рыбой и сунул отцу в руки.

— Возьми. Анфиса утром свежую коптила. В дороге пригодится.

Фома взял. Сунул в котомку, и руки у него задрожали — он еле сдерживался.

— Идём, Зверолов.

Торговец спустился со ступеньки, а Степан остался стоять у крыльца, не двигаясь. Стоял и смотрел нам в спины, и я это чувствовал лопатками всю улицу, пока мы не свернули за угол.

Мы вышли к конюшням Барона через задний двор замка, и Рэд уже ждал нас у ворот с двумя осёдланными конями.

— От Барона, — Рэд потрепал ближнего по шее. — Вам хватит, если на заставах менять будете.

— Спасибо, Рэд.

— Бумагу показывай сразу, без разговоров. Печать видна — пропустят.

Я помог Фоме забраться в седло. Мужик давно не садился верхом — это было видно по тому, как он не мог найти стремя правой ногой. Конь терпеливо переступал, пока торговец устраивался. Я сел на второго, и тело привычно нашло баланс, колени сжали бока, поводья легли в руки.

— Ну всё, мужик. Поехали.

— Да, — едва выдавил Фома.

Мы тронули.

Копыта застучали по мостовой — бабы у колодцев оборачивались, разносчик с корзиной хлеба замер и уставился на нас. У ворот стражник прочитал бумагу Барона, шевеля губами, увидел печать и молча отступил к стене. Створки заскрипели и впустили серый свет с поля.

Мы выехали на тракт.

Ветер ударил в лицо, после городских стен открытое пространство ослепило и холодило разом. Тракт тянулся серой полосой через заснеженную равнину, лес начинался в полуверсте — тёмная стена сосен и елей. Фома краем глаза посмотрел на стену города, и его рука на поводьях дрогнула. Мужик понимал, что, может, видит эти стены в последний раз.

Я отъехал от ворот шагов на сто, остановился и закрыл глаза, потянувшись к ядру.

Карц материализовался прямо на снегу, фыркнул, отряхнулся, задрал морду и втянул воздух. Шерсть от мороза встала дыбом, три хвоста распушились. Лис переступил лапами и начал греться, по снегу вокруг него расплылось мокрое пятно.

Следом появилась Актриса — беззвучно, как всегда. Рысь Ветра возникла на снегу в трёх шагах за лошадью Фомы, прижалась к земле и замерла.

Красавчик высунул мордочку и заморгал на свету.

Я ждал и не торопил зверей — им нужно было познакомиться с Фомой, каждому по-своему.

Карц подошёл первым и поднял морду к Фоме. Втянул воздух и замер на месте.

Мы ждали.

Зверь шагнул к лошади Фомы и долго нюхал — сначала сапоги, потом руку, которую мужик невольно свесил с седла. Хвосты медленно качались из стороны в сторону, тёплые глаза смотрели на торговца снизу вверх. Потом Карц сел на снег под копытами Фоминой лошади.

Удивительно, но лис принял мужика.

Фома уставился вниз без удивления — его мысли были где-то далеко.

— Парень. Что это за зверь такой? Три хвоста, и горит. Страшный.

— Зови его Карц. Он часть моей стаи.

— Он меня нюхал.

— Он тебя проверял и принял. Видишь — сел. Для него ты свой.

Фома помедлил, потом протянул руку с седла, и Карц поднял морду. Торговец почесал его за ухом, и лис доверчиво закрыл глаза.

Тварь внутри мужика спала, и лис видел только человека.

В этот момент я почувствовал движение за спиной.

Актриса стояла в трёх шагах от нас и не подходила. Уши были прижаты к голове, мех на загривке встал дыбом, губы оттянулись — рысь оскалила зубы, но без рыка, тихо, как перед прыжком.

Они смотрела только на Фому.

— Актриса. Иди сюда.

Она не двинулась — лишь сделала несколько шагов назад.

— Актриса.

Грозовые глаза сузились. Рысь не подчинялась — впервые с тех пор, как пришла в стаю, она не слушала меня с первого раза.

Я дотянулся до неё через связь — ничего. Актриса стояла как вкопанная и смотрела на Фому.

Лис видел человека. Рысь видела зверя.

И я не знал, кто из них прав.

Красавчик посмотрел на Фому, прижал уши, но не зашипел и не атаковал — горностай завис между Карцем и Актрисой, не принял и не отверг. Наблюдал.

— Ладно. Поехали. Стая по дороге разберётся между собой. Карц двигаешься рядом, грей, Актриса — в дозор впереди.

Фома уставился на рысь.

— Парень. Она хочет меня загрызть?

— Она в тебе видит тварь, а не тебя. Карц видит тебя. Спросишь меня, кто прав? Так оба правы, Фома.

Он кивнул, лицо не смягчилось, но мужик промолчал, тронул лошадь, и мы поехали.

Гнали весь день, без остановок, кроме водопоя лошадей у замёрзших ручьёв — лис помогал. Он всегда бежал впереди и грел тропу стихийным жаром, снег под его лапами таял и испарялся, оставляя мокрую полосу — лошади шли по сухому и не скользили.

Актриса держалась в пятидесяти шагах сбоку — отдельно.

Серая тень среди серых деревьев.

Первую заставу прошли без задержки — стражник прочитал бумагу Барона и тут же отступил. Лошадей менять не пришлось, кони держались.

На второй заставе стоял уже знакомый зверолов с псом-ищейкой. Когда Фома проехал мимо, пёс инстинктивно взвизгнул — не чувствовал Сухого, скорее… Проблему. Зверь попятился и зарычал. Зверолов уставился на нас.

— Эй! Что это с ним?

Я показал бумагу. Зверолов увидел печать Барона и замолк, потом спросил тише, чтобы Фома не расслышал.

— Я в курсе хвори в Драконьем Камне. Это она?

— Ты прочитал бумагу? И задаёшь мне вопросы? Держи свой рот на замке, понял? Нечего попусту людей в панику вгонять.

— Понял. Я никому не скажу.

— Спасибо.

Я тронул лошадь, и когда мы отъехали шагов на пятьдесят, обернулся — зверолов присел на корточки и гладил пса, который всё ещё дрожал и скулил.

Мир за пределами Драконьего Камня уже чувствовал, что что-то не так, и звероловы на местах это видели, даже если не понимали.

К полудню тракт вывел нас к развилке. Вправо уходила дорога на Каменку, деревню недалеко от тракта. Я не сворачивал, гнал прямо. Но взглянул.

На границе деревни, у поваленного забора, сидел мальчишка лет восьми. Грязный, без шапки, в рваном тулупе, он смотрел на нас с пустым лицом — просто сидел и смотрел, как мимо едут двое верховых с огненным лисом.

Карц на бегу повернул морду к мальчишке, тревожно замедлился на секунду, потом отвернулся и побежал дальше.

Мальчишка сидел и смотрел нам в спину, пока мы не свернули за поворот.

Ехали молча. Фома только один раз спросил.

— Сколько до того места?

— Сто раз уже обсуждали! Если погода не подведёт — за полтора-два дня доберёмся. Будем гнать и ночью, сколько лошади выдержат.

— Почему мы так торопимся?

— Скажи я тебе — ты даёшь гарантию, что тварь не услышит?

Фома кивнул и больше не спрашивал, сгорбленно сидел в седле и держался за поводья побелевшими пальцами. Мужик не привык к верховой езде, и к вечеру он еле разгибался, спина ныла, а бёдра стёр напрочь.

Я тоже устал до черноты в глазах — ночь без сна, утро на ногах, весь день в седле. Тело гудело.

К вечеру лошади замедлились, на губах выступила пена, бока ходили ходуном, и я был вынужден признать, что дальше гнать нельзя. Свернул с тракта в овраг у леса.

Спешился и помог Фоме слезть — мужик не мог разогнуть ноги, повис на моём плече и шипел сквозь зубы.

Развёл костёр — скорее для комфорта, а не тепла. Карц легко справлялся с должностью печки. Он подошёл и лёг у огня, начал подавать ровный жар, и воздух вокруг потеплел, снег под лапами лиса зашипел и растаял. Лошади потянулись к теплу и встали рядом, опустив головы.