Егерь. Звери и люди (СИ) - Скиба Николай - Страница 34

Опять Фома.

— Кто-нибудь приходил к мужу, когда он заболел? Друзья, соседи?

— Все приходили поначалу. Потом перестали — испугались, что заразное. Один Фома не бросил, рыбу носил каждый день.

Вот и ещё деталь — Фома лично носил рыбу больному.

Интересно получалось. Торговец рыбой, который навещает больных клиентов и приносит товар на дом. Либо очень хороший человек, либо…

Нет. Рано думать «либо». Это легко может быть совпадением.

Следующей вдовой оказалась крупная баба с тяжёлым взглядом. За спиной пахло горелой кашей — забыла на печи. И говорила она…

О Фоме.

— Ой, да Ванька с Фомой тридцать лет дружили! Когда Ванька заболел — все отвернулись. Соседи перестали заходить, родня махнула рукой. А Фома — каждый день приходил. Каждый! Рыбу приносил, Агнесса суп варила, так он приносил, да!

Она вытерла глаза рукавом.

— Фома — лучший человек на этом рынке. Единственный, кто моего мужа не бросил. Если кто-то говорит на него плохое — пусть мне в лицо скажет. Я тому зубы пересчитаю.

Я слушал и не перебивал. Голос женщины дрожал — она искренне защищала торговца.

— А рыбу у кого ваш муж покупал? — спросил я.

— Какая разница, у кого покупал? — она вскинулась. — Я тебе про человека рассказываю, а ты про рыбу!

Не стал давить. Поблагодарил и ушёл.

Её чувства звучали настоящими, но факт от этого не менялся. Я отошёл от ворот через улицу и присел на каменный выступ. Голова шла кругом.

Что у меня собралось? Один торговец рыбой, который носил еду умирающим. Все вдовы хвалят его в один голос. Ни одна не сказала плохого слова. Это и настораживало больше всего.

Слишком чисто. У живого мужика за двадцать лет работы на рынке должны быть враги, должники, обиженные клиенты, ревнивые соседи в конце концов. Хоть кто-то! А у Фомы — вообще никого. Все хвалят и защищают.

Я поднял глаза на Кузнечный переулок. Третий дом, который мне нужен — дом с подковой на двери.

А может, ошибаюсь? Может, Фома просто хороший мужик, который любил носить еду больным, и попал под мой прицел случайно. Заразу мог разносить кто-то, кого я ещё не нашёл — лекарь из соседнего квартала, бродячий торговец, какой-нибудь водонос, чем чёрт не шутит.

Красавчик у меня на плече шевельнулся. Я поднял руку и почесал ему за ухом.

— Идём дальше, дружище, — сказал ему. — Не зацикливаемся.

Ставни дома кузнеца были закрыты на засов изнутри, дым из трубы не шёл. Хозяйка не топила с утра. Я постучал — ничего. Постучал ещё раз, на этот раз громче — кулаком, чтобы услышали в любой комнате. Пусто.

Уже разворачивался к улице, когда меня окликнули из соседнего двора.

— Эй, парень. Иди-ка сюда.

Из-за забора выглядывала старуха в платке. Тощая и морщинистая, от неё пахнуло прокисшим тестом.

— Ты к Натальке? К вдове Гаврилы?

— К ней.

— Не открывает она. Уже вторую неделю. И к лучшему. — Она наклонилась и понизила голос. — Ты ведь от Барона, парень? Слышала с утра — ходит зверолов с горностаем. Это ты?

— Я.

— Тогда послушай. Натальку не трогай. И в дом её не лезь, если беды не хочешь.

— Почему?

Старуха облизнула пересохшие губы и стиснула край фартука.

— Гаврила-кузнец помер три недели назад. Та же хворь, что у всех. С тех пор Натальку никто живьём не видел. То есть я вижу, конечно — она по двору ходит, бельё вешает, мне в окно иногда машет. Только это не Наталька, парень. Я её сорок лет знаю.

— То есть как — не Наталька?

— Не знаю, как тебе объяснить. Через неделю после похорон вышла она во двор. Я ей: «Наталь, как ты?». А она мне в ответ: «Хорошо, тётя Дуня. Спасибо тебе». — Старуха поправила платок дрожащими пальцами. — Меня всю жизнь Дусей звали. Тётей Дуней — никогда. А улыбка у неё… Тёплая такая, мягкая. Чужая совсем. Наталька так не улыбалась!

У меня под курткой Красавчик медленно прижал уши.

— К ней кто-нибудь ходит?

— Не вижу. Я по утрам её замечаю — выходит со двора, а куда так не разобрать. Часа через два возвращается. И снова бельё вешает. Третий раз за неделю одно и то же бельё.

Я постоял молча. Старуха буравила меня взглядом, в котором мешались вера в тварь и собственный ужас.

— Не лезь к ней сейчас, парень. — Голос у неё дрогнул. — Сперва другое разбери. А потом её. Иначе она кому-то обмолвится, что ты заходил. А кому — я уже не знаю.

Я кивнул и отошёл.

Шёл по Кузнечному переулку и складывал. Если внутри Натальки сидит то же, что внутри Фомы — значит, Сухой умеет перепрыгивать и уже посадил запасное семя. Тогда у меня в этом квартале не один заражённый, а двое. И чёрт его знает, сколько ещё, если вдова Гаврилы не первая.

Твою мать…

К Марфе я сразу не пошёл. Сел на бревно у колодца на углу, оперся локтями в колени и долго смотрел в чёрную воду.

Если Сухой умеет прыгать — то прикончить Фому будет хуже, чем не прикончить. Вдруг тварь спрыгнет на Агнессу, или любую родню. Может на соседа по прилавку. И тогда я начну охоту с нуля по всему городу и нет гарантий, что Сухой не сбежит.

Это точно генерал.

Альфа Огня тёплым толчком обозначился через пакт.

— Да помню я, — раздражённо буркнул я ему. — К Древу и живым.

Встал с бревна, отряхнул штаны и пошёл к дому Семёна.

Дверь открыла вдова лет сорока. Худая, с тёмными кругами под глазами, она скрестила руки на груди.

На стене висела выстиранная мужская рубаха. Символично. Рубаха ждала хозяина, который не вернётся.

— Вы от стражи?

Голос вдовы звучал тускло.

— Зверолов. Меня послал лично Барон Валентин Красногорский.

— Зверолов, — она оглядела меня и задержала взгляд на Красавчике, который не обращал на неё внимания и смотрел вглубь дома. — Заходите. Марфа я. Жена Семёна. Была женой.

Внутри пахло щами. На столе стояла нетронутая миска с остывшей похлёбкой.

— Расскажите про мужа. Вопросов не много. Интересует, что он ел, с кем виделся постоянно, куда ходил. Понимаете?

— Что ел? Семён хоть и продавал рыбу, но больше мясо любил, — Марфа заговорила несколько отстранённо. — Но последний месяц сам на рынок не ходил.

— А Фому он случайно не знал? — я сразу перешёл к делу.

— Фому? — она удивилась. — Знал, конечно. Он же соседом по лавке был.

Пальцы скомкали подол юбки.

— Странно, что вы спросили про Фому.

— Почему? — я удивился.

— Да я ему говорила — не нравится мне этот Фома, рыбу всё таскает к нам. Раньше не приходил никогда, а тут начал. А Семён смеялся. Говорил — дура ты, Марфа, Фома хороший человек, а ты его добро ругаешь.

— Простите, но я должен спросить. А как умер Семён?

— Да утром не проснулся, — голос треснул, но Марфа держалась. — Как и все остальные. Осунулся, худой весь был, его как будто выпотрошили.

Она подняла на меня мокрые от слёз глаза.

— Не нравится это мне! Мы с вдовами-то говорили, и везде Фома бывал. Я лишь заикнулась, а одна на меня чуть не набросилась. Святой, говорит, Фома. Посмотрела на меня, как на сумасшедшую.

Она сглотнула.

— Может, Фома правда просто хороший человек. Но я вижу то, что вижу. И рыба у него… — она подбирала слово. — Другая стала. Пахнет не так.

— Рыба? — спросил я тихо, глядя ей в глаза. — Расскажите мне про запах.

— Да что там говорить… Дурно от его рыбы несёт. Вот и всё.

Я попрощался с Марфой и вышел на улицу. Солнце уже клонилось к крышам, тени от заборов вытянулись через дорогу.

Сел на каменный выступ у чужого дома, стянул сапог и вытряхнул камешек, который последний час грыз пятку.

Четыре источника назвали одно имя. Все линии сошлись в Фоме.

В Рубежном семя Сухого работало очень топорно. Залезло в охотника и по ночам выворачивало мужика наизнанку. Тупая тварь, которую я взял за одну ночь.

Здесь всё по-другому. Люди чахли неделями. Тихая смерть, похожая на болезнь. Никто не видел, как умирали и никто не понял, от чего.

Чёртов отравитель, который подсыпает яд в колодец и терпеливо ждёт.