Егерь. Звери и люди (СИ) - Скиба Николай - Страница 33

Хорошо, два инструмента указали на рыбный ряд, но сузить зону не получалось.

Значит, мне нужен третий инструмент — в моём случае это люди и информация.

Имя я вспомнил уже в таверне. Лекарь Микула — один на целый квартал. Все семеро умерших жили в рыночном квартале. Если они болели, то ходили к нему, ну а если они не ходили сами — значит он ходил к ним.

Микула видел их живыми, лечил их и знал, что они ели и с кем общались. Если между смертями есть общий знаменатель, лекарь должен его видеть. Даже если сам не понимает.

Нужно просто натолкнуть.

Была и вторая мысль, которая не давала покоя. Что если именно он и есть Сухой? Каждое его снадобье может стать каналом отравления. А его никто никогда не будет подозревать. Идеальное прикрытие для паразита, если мне сильно повезёт, и тварь окажется в нём.

Ждать утра я не собирался.

Лавка лекаря стояла в приземистом доме у северных ворот рынка. Я обошёл строение. Дверь и два окна были закрыты, но из щели пробивался тусклый свет — внутри кто-то двигался.

Я аккуратно потянулся нюхом маны к двери, сосредоточив его на одной точке.

И снова поймал шлейф. Тот же самый! Кто-то заражённый недавно бывал здесь. След ещё не выветрился, но уже почти растворился. Ещё день — и я бы не уловил.

Сердце забилось быстрее. Может, Микула и есть носитель. Тогда шлейф — его собственный и просто въелся в стены.

Но Красавчик не реагировал!

Значит, шлейф не от хозяина, а от посетителя. По крайней мере, поспешных выводов лучше не делать.

Я выбрал засаду. Забрался на крышу соседнего дома и лёг. Отсюда видел и дверь, и переулок за лавкой. Красавчик устроился у моей шеи и прикрыл глаза. Было холодно — пришлось одеть те рукавицы, которые взял из деревни.

Прошёл час. Затем скрипнула дверь. Из неё вышел Микула — сгорбленный старик в накинутом на плечи тулупе. Он огляделся, запер дверь и пошаркал по переулку с узелком в руках. По запаху — а я чуял запахи на огромном расстоянии — это были лекарства. Ночной визит к больному.

Спрыгнул и пошёл за ним. Старик ковылял по мокрым камням и кашлял. Дошёл до дома через три переулка, постучал. Ему открыла женщина.

— Слава богу, Микула, ей опять хуже.

Лекарь вошёл. Я прождал в тени забора около получаса. Потом он вышел — лицо было таким усталым, как у человека, который полвека лечит и за последний месяц перестал понимать, что вообще делает.

Я перехватил его у двери лавки.

— Микула.

Он подскочил — узелок выпал из рук, о камень звякнули склянки. Старик прижался спиной к двери и уставился на меня круглыми глазами.

— Спокойно. Я от Барона. Мне нужна информация, а не твоя шкура.

Микула шумно сглотнул, наклонился подобрать узелок и чуть не упал.

— Напугал-то как! Среди ночи… ты какого…

— Поговорим без лишних ушей. Впусти.

Старик не спорил и отпер дверь трясущимися пальцами. Внутри пахло полынью, зверобоем и сухим деревом. На стенах висели пучки трав, на полках покоились горшочки и плошки. Я узнал искровый мох, которым частенько кормил Красавчика. Остальное не разбирал. Некогда.

Микула опустился на табурет и потёр лицо ладонями. Страх отступил, и сразу стало видно, что его глубокую усталость не вылечить ни сном, ни вином.

Я сел напротив и потянулся нюхом маны. Фон лавки мешал, но самого Микулу удалось прочитать. Обычный больной старик, который слишком много работает.

Красавчик у меня под рубахой не шелохнулся.

Итак, лекарь — не носитель. Я перевернул половину гипотезы за тридцать секунд.

— Расскажи мне про умерших, — сказал я. — Всех семерых. От чего лечил, как умерли, где жили.

Микула медленно, по-стариковски, поднял на меня глаза.

— Зачем тебе это, парень?

— Чтобы через неделю не было двадцать.

Старик очень долго молчал. Потом тихо выругался себе в бороду.

— Пятьдесят лет работаю. За все эти годы каждого больного держал перед собой. Каждого! И когда человек уходил — я точно знал, от чего. Тиф, кровавая пена, мор, чёрная кровь, простуда, что угодно. У смерти всегда есть лицо! А у этой — нет. Я ни одного не понял. Ни одного!

Он глотнул, помолчал.

— Шестерых из семи я лечил. Ходил к ним домой. Носил отвары и мази. Светлокрылу показывал — он тоже ничего не находил. А они таяли. Всю неделю смотрел, как Семён слабеет, а сделать ничего не мог. Пятый раз к нему пришёл — он прямо у меня на руках начал засыпать.

Я не торопил.

— Всех помнишь по именам?

Микула загнул палец.

— Семён с Рыбной улицы, дом с зелёными ставнями. Жена Марфа. Ванька-лентяй — через три дома жил, жена крикливая, уж не серчай на неё. Потом Степан-бочар — Мельничная, угол с красной крышей, двое детей осталось. Гаврила-кузнец — в доме с подковой на двери. Кривой Пётр и Силантий — оба из рыночного квартала. Седьмой — старик Прохор-рыбак. К нему я не ходил.

Шестеро из семи лечились у него. Но он чист — это я уже видел через нюх маны и реакцию Красавчика.

— Что у них общего?

— Общего? — Микула моргнул. — Все работящие. На рынке каждый день крутились — у кого работа такая, у кого по делам.

— Где еду покупали?

— Да у всех. Рынок в квартале один. Мясо у Архипа брали, хлеб у тётки Марьи. А может ещё у кого.

— А рыбу?

— Рыбу у разных. Рыбный ряд большой.

Красавчик у меня под рубахой шевельнулся. Я положил на него ладонь.

— Кто к тебе приходил в последние недели? Кто-то с необычными жалобами был? Или с похожими, но ещё живой?

Микула потёр подбородок.

— Много кто… Баба с сыпью. Мужик с переломом. — Он запнулся. — А, стой. Фома приводил жену.

Я не подал виду.

— Какой Фома?

— Да он уж лет двадцать на рынке рыбой торгует. Жена у него Агнесса. Слабеет, бедняжка. Аппетит пропал, да и спит плохо. Я не понял, что с ней. Через неделю Фома пришёл снова. Расстроенный, лица аж нет. Говорит — хуже стало. Ну я дал отваров, а больше он не приходил. Полегчало жене, наверное.

Микула вдруг поднял на меня глаза, и в них что-то дёрнулось.

— А ты почему про него спрашиваешь, парень?

— Потому что Агнессе вряд ли полегчало.

Старик тяжело выдохнул:

— Господи. Фома.

— Что — Фома?

— Он хороший мужик, — тихо сказал Микула. — Лучший на рынке. Если ты его в чём-то подозреваешь…

— Я никого не подозреваю. Просто ищу информацию.

Микула не ответил, а я встал.

— Спасибо, дед. И прости, что напугал.

— Иди к дьяволу, Зверолов, — проскрипел он, не поднимая головы. — Чтоб тебя пчёлы покусали.

Красавчик за пазухой обиженно шевельнулся — видно, не понравилась картинка.

Я усмехнулся и вышел в ночь. Голова работала — завтра же обойду вдов. Буду спрашивать обо всём — что ели и кто рядом крутился в последние недели.

Вернулся на постоялый двор и поднялся в комнату.

К чёрту этот город — мне здесь не нравилось. Хотелось вернуться к своим, к Лане, к ворчливой бабке и к Древу, под которым растут тигрята.

Утром второго дня я начал обход.

Первой стала вдова Степана-бочара. Угол дома с красной крышей Микула описал точно.

Сухонькая баба с красными глазами открыла мне дверь, даже не спрашивая кто именно за ней стоит. На пороге воняло кислой капустой и сыростью. За спиной мальчишка лет десяти строгал палку тупым ножом, девочка поменьше сосала сухарь.

— Чего надо?

— Про вашего мужа спросить. Нужно разобраться с хворью.

— Разобраться, — хмыкнула зло и сплюнула. — Уже столько разбираетесь, что весь город скоро сгинет. А Степан уже в земле, ему не поможешь.

— Зато поможем другим, — ровно ответил я.

— Н-да? — она хмыкнула. — Ну спрашивай.

— Что муж ел каждый день? Покупал что-то постоянно? Изо дня в день? Может кто-то крутился рядом последние недели?

Посмотрела на меня как на дурака.

— Что ел? Что все едят. Хлеб да кашу.

— А рыбу ел?

— Кхм, ну да. По четвергам рыбу покупал — любил рыбу. У Фомы брал, тот всегда свежую держит.