Битва при Молодях (СИ) - Воронин Сергей Алексеевич - Страница 23

— Что же ты, Григорий Иванович, им-то не помог?

Долгорукий насупился, угрюмо промолчал — к чему теперь о том спрашивать, коли малый полк его выручил самого воеводу? А спешились бы его дети боярские и встали бы к возам… И какой с того толк? Стрельцов с казаками было раза в три раза — и то не не сдюжили, не сдержали татар… А вот конными дети боярские еще могут прорваться из гибельного кольца окружения!

Впрочем, быстро понял это и Никита Романович, горько скривившийся при мысли о том, что полк его столь быстро проиграл сечу за брод… Но ведь и правда же, татары всей ордой прут, не иначе! А казакам со стрельцами уже не помочь… Решение пришло быстро — хотя и отозвалось острой болью в сердце храброго, честного князя:

— За мной, братцы! Прорываемся к Серпухову! За мной!

Мгновением спустя загремел рог, подавая сигнал к отступлению и ратникам Федора Шереметева…

Сотник Микула, хрипя, полз к землянке с пороховым погребом. Две обломанные стрелы торчали из живота казака; еще одна, с цельным древком, засела в спине. Каждое движение его отзывалось острой болью в изорванном нутре — но он упрямо полз вперед, сцепив окровавленные зубы.

Нет больше сотни Микулы. Нет больше друзей и товарищей, с коими делил он последнюю краюху хлеба, с коими рос от рядового ратника до сотника… Татары неудержимой волной захлестнули слабое укрепление, перепрыгивая на телеги, раскачивая и опрокидывая их; пока казаки и стрельцы рубили спешившихся басурман, конные посылали из-за возов бьющие в упор стрелы. И не было им числа… А вскоре уже и конные ворвались в лагерь, с криком и гиканьем пролетая вокруг казаков! Кого разя срезнем — а кому ловко накинув аркан на шею, да поволочив несчастного за собой…

Единый до того бой мгновенно рассыпался на множество мелких схваток; казаки и стрельцы дрались отчаянно, из последних сил.

Но всему приходит конец…

— Ничего, оставлю я вам «поминки»*, за всех ребят моих… Только бы доползти…

Микула говорил эти слова сам себе — продолжая упрямо тащить стремительно слабеющее тело к пороховому погребу. До поры татары его не замечали: ворвавшись в лагерь, степняки теперь спешили вознаградить себя за риск — и тащили все, что под руку попадется! Но затем двое или трое басурман заприметили сотника — и вместо того, чтобы просто добить, начали насмехаться над увечным ратником:

— Ползи, ползи! Далеко от нас не уйдешь!

— Слышишь, Ахмет — а может, он дождевым червем хочет прикинуться, и под землю от нас уйти⁈

— Га-га-га!!!

— Эй, урус, собака! Ползи быстрее! А то я тебя к коню привяжу — и поскачу быстро-быстро!

— Не надо его к коню привязывать… У Дивей-мурзы охотничьи псы свежего мяса давно не ели. Кинем им неверного — все равно ведь скоро сдохнет. И выкупа за него не добудешь…

Вскоре число татар выросло до десяти — неожиданное развлечение привлекло многих черствых сердцем людей, коим недоступно понятие воинской доблести и чести. Но погреб-то уже вот он, вот уже земляные ступеньки!

— Смотри, точно червяк!

— И вправду под землю уходит!

— Дурачье! Там ведь много ценного должно быть, раз урусы вырыли землянку! Вдруг казна⁈

Ободренные сей догадкой татары гурьбой ринулись вслед казаку — но Микула, из последних сил опрокинувший ближний бочонок с порохом, уже чиркнул огнивом:

— А вот вам и поминки… От всей сотни!

Увидели огонёк басурмане, испуганно шарахнулись назад — но крошечный язычок шипящего пламени вдруг обернулся страшным огненным языком, ударившим в спину убегающим степнякам…

*Поминками называлась та плата, что периодически отсылалась в Крым московскими царями — с целью предотвратить походы ханов на Русь. Впрочем, поминки посылали и литовцы — и тогда татары выбирали: чьи дары были меньше, на тех и нападали… Но даже если сам крымских хан и самые видные его мурзы, получив поминки, отказывались от большого похода, то прочие крымские да ногайские беи все равно шли добывать ясырь на Русь.

И мелкие эти набеги случались каждый год…

…- Все понял?

Десятник внимательно так, строго посмотрел на меня — ожидая, что я что-то где-то упустил или недопонял… Но на самом деле устройство аркебузы шестнадцатого столетия довольно примитивно — по сравнению с тем же «калашом» АК-74, бывшим моим армейским оружием. Хотя и стреляли мы из него всего ничего, но все-таки…

— Показывай.

Я кивнул, быстро подняв аркебузу; сдвинув защелку, прикрывающую пороховую полку, еще раз прочистил запальное отверстие тонким шилом. После чего насыпал на полку немного пороха из «рога»-натрусницы — и вновь закрыл полку защелкой. Затем, уперев аркебузу прикладом в землю, вытащил шомпол (подивившись тому, что конструкция его «держателя» под стволом не изменилась за пятьсот лет!) — и засыпал в дуло порох из зарядца, висящего на берендейке. Утрамбовал его шомполом — и заложил круглую пулю. Ее забил уже куском войлочной тряпочки, «пыжом».

Вроде пока несложно, да?

Но тут же я едва не шлепнул себя по лбу от досады. Сперва ведь стоило разжечь фитиль! Ну ничего, мы сейчас быстро исправимся… Неудобно, конечно, возиться теперь с натрусницей и огнивом одной рукой — придерживая левой аркебузу. Но без ошибки «новичка» как обойтись?

Ладно, более-менее справился: насыпав небольшую горсть пороха и вложив в нее один конец фитиля, чиркнул огнивом. Для этого, правда, пришлось сесть на корточки и опереть ствол пищали на плечо… Яркая вспышка пороха больно ударила по глазам! И тотчас их защипало от едкого дыма, что полез заодно и в нос, и в рот. Закашлявшись, я быстро выпрямился — и еще не раскрыв глаз, «мельницей» раскрутил в руке фитиль.

Видел такое однажды у местных реконструкторов — вроде так лучше разжигается шнур, вымоченный в пороховом растворе, да после высушенный…

Внезапная догадка осенила плохо соображающий от усталости голову — и, поспешно открыв глаза, я испуганно уставился на фитиль в свой руке. Но нет, дымит, разжегся… После чего я завершаю подготовку к стрельбе тем, что, уперев приклад в плечо, кое-как закрепил фитиль в двузубчатых «жаграх» аркебузы.

При нажатии на скобу спуска последний опускается тлеюшим концом на пороховую полку… Только предварительно ее нужно ещё открыть!

Подняв торжествующий взгляд на десятника я, однако, увидел на его лице смесь удивления — и явно читаемого недовольства. И весь аж внутренне сжался, ожидая начальственного рыка… Коего, однако, не последовало:

— Ты, хлопец, глаза береги. Когда порох вспыхивает, очи может и огнем опалить… Особливо, когда фитиль на пороховой полке зелье огненное поджигает. Но что-то ретиво ты бросился заряжать. Нешто слышал команду?

Последнее слово произнесено угрожающе-насмешливо — и тут-то я осознаю, что специализированных команд ведь действительно, не было. Ни одной команды… Однако Матвей Иванович неожиданно широко улыбнулся:

— А шустрый ты малый! Быстро разобрался с пищалью — словно не впервые уже держишь ее в руках. Иль действительно, довелось пострелять?

Последний вопрос застал меня врасплох, я едва не махнул головой в ответ, вспомнив армию. В последний миг уже сообразил, что речь-то идёт о пищалях-аркебузах:

— Нет. Пока ещё нет…

Десятник оценивающе так, внимательно посмотрел мне прямо в глаза — но ничего не сказал, только хмыкнул.

— Ладно, хлопец, посмотрим на тебя в деле. Уже скоро посмотрим…

Последние слова десятник произнёс с лёгким вздохом, чуть потемнев с лица — но тотчас ободряюще мне улыбнулся:

— А покуда иди к своему десятку, кулеш ужо поспел. Сейчас поснедаем.

Матвей Иванович сам направил меня к костру своих уцелевших бойцов, севших вкруг котелка с варевом — да с какими-то мрачными, понурыми лицами. Хотя какой в этом секрет? Мужики потеряли в бою четверых своих товарищей — с коими не только вместе сражались бок о бок, но и долгое время служили. А значит, делили одну краюху хлеба, помогали друг другу, подбадривали шуткой, рассказывали о семьях… Утром проснулись все вместе — а к полднику четверых близких людей уже нет.