Битва при Молодях (СИ) - Воронин Сергей Алексеевич - Страница 22

Зато пернач его разнес лицо страшно закричавшего басурманина в клочья — превратив его в месиво из рассеченной плоти и сломанных костей.

Полетел калека под копыта своего коня — да так и остался на земле, затоптанный лошадьми русских ратников и собственных сородичей…

Практически одновременно на обоих крыльях разгорелась яростная сеча конных. Сперва детям боярским, помнящим слова князя про семьи за их спинами, удалось даже потеснить татар лихим встречным ударом! А уж вооруженные копьями рынды оставили за собой широкую просеку опрокинутых басурман… Но крымчаков больше — много больше. Уверенные в своей победе — да и как в нее не верить, если за спиной ОРДА, а урусов лишь горстка⁈ — они смело бросаются вперед, умело разя легкими, верткими клинками. Впрочем, многие степянки даже не берутся за сабли — они сноровисто бьют стрелами в упор, метя в открытые лица русских ратников…

Свист срезней, летящих с обеих сторон, не стихает ни на мгновение. Пронзая воздух, стрелы также легко пронзают и человеческую плоть — упорно выискивая уязвимые участки тел врага… Хотя чего их искать — видишь открытое лицо, бей!

Крики. Свист срезней. Стоны раненых — и умирающих на земле… И настолько затянула сеча детей боярских, что грохот нового, слитного залпа они уже и не услышали! А ведь не так и долго кипит бой — казаки да стрельцы лишь раз успели перезарядить пищали! Но ржание сотен лошадей, лязг клинков и людские крики слились в единый гул, что затмил собой даже залпы стрельцов…

Зато обратили на них внимание басурмане — и ринулись на худую стену из телег, покуда урусы столь медленно перезаряжают свое оружие!

— Держись, братцы!

— Не отступать!

— Стоим!

— Копья к бою!

Первым за короткую рогатину схватился сотник Растинин. Не раз доводилось ему ходить с ней на медведя, нынче же придётся лошадей встречать!

Да воздух уж темнее от ливня стрел, устремившихся на его казаков…

Оглушительно грохнул залп по правую руку! То стрельцы успели ударить по поганым почитай, уже в упор… И оглушительный, пронзающий душу вой басурман стал им ответом! Но ведь и татарам до стрелецкого приказа скакать подальше, потому-то и успели хлопчики вновь перезарядить пищали…

Зашипел сотник от боли: срезень полоснул по левой руке, рассек кафтан и порезал руку — да тотчас стало не до боли. Ибо татары, доскакав до преграды из телег, стали бить стрелами уже в упор — прорываться сквозь просветы между возами едва ли не на полном скаку!

То ведь не гуляй-город, где туры можно один к другому подвинуть вплотную, образуя единую стену — а возы скрепить между собой цепями… Какие-то просветы все равно остаются.

Сотник среагировал мгновенно, стремглав бросившись наперерез одному из конных; свистнула стрела — мимо! А Микула уже встал напротив коня, вонзив древко втоком в землю — и склонив наконечник к лошадиной груди. Татарин же не успел ни свернуть в сторону, ни затормозить…

Удар!!!

С оглушительном хрустом переломилось древко, гася удар разогнавшегося скакуна — весящего без малого двадцать пудов! Вылетел из седла татарин, грохнувшись о землю с такой силой, что и дух вон… А сотник, рванув саблю из ножен, уже бросился к другому степняку, запрыгнувшему прямо на воз!

— Гойда-а-а!

Молнией сверкнул на солнце казачий клинок, перехватывая ногу басурманина у самого колена…

А на том берегу Оки Девлет-Гирей, утомленный бессонной ночью и длинным конным переходом, часть которого он осилил на коне, недовольно бросил Дивей-мурзе:

— Ты обещал мне разгром русских!

— Всему свое время, повелитель. — склонил голову мурза. Опытный татарский военачальник, он был вполне доволен тем, как его нукеры миновали брод и прорвались за тын, преграждающий выход с «перевоза». Теперь победа была просто неизбежна — и на самом деле оставалась вопросом времени… Время до славного торжества, впрочем, затягивалось, на что и обратил внимание крымский хан:

— Пока это не похоже на разгром. — недовольный взгляд уставшего, и потому раздраженного Девлет-Гирея заставлял самого мурзу несколько нервничать. И тогда по взмаху его руки в бой отправились сеймены мангытов — облаченные в кольчуги да юшманы, а также мисюрки и наручи.

— Мои лучшие люди уже вскоре добудут победу, мой повелитель!

Хан же, завидев рослых воинов, решительно двинувшихся через брод на крупных, хорошо откормленных конях, кивнул уже чуть благосклоннее:

— Хорошо, я верю тебе, мой брат… Один вид твоих славных нукеров радует мое сердце!

Но пока еще сеймены мангытов не поспели в сечу, самая яростная драка развернулась на левом крыле; Одоевский бился на равных со своими воями — и каждый удар воеводского пернача находил свою цель! Хотя уже и кровь из широкой, резаной раны на лбу князя обильно стекает вниз, заливная его глаза…

Рядом с воеводой вдруг сошлись двое. Его ближний рында, Илья, плечистый богатырь с невероятно длинными и сильными руками, встретился с татарским багатуром, не уступающим рынде в габаритам. Лицо татарина, прорвавшегося к воеводе, покрыто россыпью шрамов — свидетельство многих схваток, в коих багатуру посчастливилось выжить… Сабли непримиримых врагов встретились с оглушительным лязгом — но хорошо закаленные и сработанные на совесть клинки выдержали первый удар.

Новый замах, для нового удара — и тут же татарин бросил коня вперед, желая потеснить русича! По замыслу крымчака, его противник должен был потерять равновесие — и тотчас булатная сабля нашла бы шею неверного… Но конь уруса вдруг яростно заржал — и вцепился зубами в шею степного скакуна!

А сабли вновь встретились друг с другом… И оглушительно лязгнув, переломился клинок рынды, вскинутый над его головой.

Широко, победно ухмыльнулся татарин, уже видящий свою победу — а там и залитого кровью кагана урусов на привязи; воевода станет его пленником! Но пальцы рынды вдруг сомкнулись на правом запястье багатура — будто железные тиски; бешено рванулся татарин, да куда там! Крепко держит ворога Илья, прозванный «Муромцем» за силушку богатырскую… И тотчас полетел в лицо татарина зазубренный обломок сабли, крепко стиснутый рындой.

Блик солнца на лезвие ее ослепил басурманина — став последним, что он увидел в своей жизни… Булатная же сабля перекочевала в руку Ильи — ринувшегося на помощь князю, с трудом отбивающегося от двух крымчаков разом. Хищно свистнул в руке рынды трофей, опустившись на простоволосую голову ближнего басурманина — расколов ее, словно спелый астраханский арбуз!

— Держись княже!

Воевода-то пока держится — но со степного берега уже переправились сеймены… Свежая конница татарских панцирников вскоре обошла сражающихся — и обрушилась на детей боярских с тыла. Свежие и жадные до битвы мангыты бросились в сечу с яростным ревом, посылая впереди себя стрелы:

— Алга-а-а-а!!!

Бронебойные татарские стрелы, выкованные мастерами-невольниками, ударили с верным расчётом — в упор. И тотчас десятки ратников повалились на землю — успев лишь почуять, как холодная сталь пронзает их тела… И когда сеймены ударили в клинки, полк Одоевского дрогнул — да только уже и бежать ратникам некуда!

Однако князь Григорий Долгорукий завидел маневр мангытов, и ринулся в сечу с малым полком — всего три с половиной сотни детей боярских… Но удар свежих русских сотен во фланг сейменов заставил последних сбавить напор — и Григорий Иванович, прорвавшись к Одоевскому, заполошно закричал:

— Уходить надо, князь! Уходить к Серпухову, пока еще отступить можем! Иначе зазря сгинем — вся орда идет, не сдюжим мы никак!

Никиту Романовича, только-только вышедшего из сечи, явственно покачивало в седле. А голова его гудела от множества ударов, что прочный шелом хоть и выдержал, но не смог избавить от давящей, тупой боли… Кровь из раны на лбу уже перестала бить густым потоком — но малые струйки ее все еще норовят залить глаза. И лишь смахнув тяжелые, рубиновые капли с бровей, князь устремил свой взор к стоянке.

Сердце его тут же ударило с перебоем; взору воеводы открылись перевернутые, растащенные в стороны возы и телеги, и снующие промеж шатров басурмане, бросившиеся грабить… Где-то еще отбивались последние стрельцы и казаки — но последних осталась лишь малая горстка.