Ведунья. Черные топи - Росман Алиса - Страница 7

Вороны над лесом подняли крик. И мне показалось, что даже лес затаил дыхание.

Глава 6

Я смотрела на этот странный комок, и внутри всё сжималось. Шерсть, сено, черная нить — что-то мертвое, неживое, сделанное чужими руками.

Кто-то пришел к моему дому. Кто-то положил это у порога. Зачем?

— Жулик, — позвала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Что это?

Ворон не ответил. Сидел на ветке, нахохлившись, и буравил комок глазом-бусинкой. Не каркал, не крыльями хлопал — просто смотрел. И это молчание пугало больше, чем любой крик.

Я сделала шаг вперед, намереваясь подцепить комок палкой, откинуть подальше от дома…

И тут комок шевельнулся.

Сам. Без ветра, без толчка. Просто качнулся вбок, как живой.

Я замерла.

— Мне показалось, — прошептала я Жулику.

Ворон молчал.

Комок качнулся снова. И вдруг — откатился. Не покатился, не перевернулся, а именно откатился, плавно, как будто его кто-то толкнул изнутри. На добрых пол-аршина в сторону.

— А-а-а! — вырвалось у меня, я отскочила назад, споткнулась о корень, едва не упала. Сердце заколотилось где-то в горле. — Жулик! Жулик, что это⁈

Ворон каркнул. Один раз. Коротко и как-то... неодобрительно? Нет, не испуганно. Скорее так, будто говорил: «Ну вот, опять ты паникуешь».

— Смотри, смотри! — я ткнула пальцем в комок, который снова замер, притворяясь безобидной кучей мусора. — Оно живое!

Жулик склонил голову набок. Посмотрел на комок. Посмотрел на меня. И каркнул снова. Уже с явным раздражением.

— Ты что, хочешь, чтобы я сама к нему подошла? — возмутилась я. — Иди ты! Ты фамильяр или кто?

Ворон демонстративно клюнул себя под крыло. Мол, фамильяр, но не самоубийца.

— Трус! — бросила я, хотя сама тряслась как осиновый лист.

Комок снова шевельнулся. На этот раз покатился ближе. К крыльцу. Медленно, переваливаясь с боку на бок, как живой ежик, только без иголок. Я смотрела на него, и волосы на затылке шевелились.

Оно катилось к ступенькам. Подкатилось к первой, замерло. Попробовало подняться — и не смогло. Лапок не было, а прыгать оно, видимо, не умело. Замерло у ступеньки, чуть покачиваясь, будто принюхивалось.

Темнело. Солнце уже село, лес за спиной стал черным, в усадьбе зажглись огни. А я стояла у своего крыльца, смотрела на шерстяной комок и не знала, что делать.

Бежать? Куда? Это мой дом. Я его сама строила, бревнышко к бревнышку. Не отдам.

Но внутри сидел холодный, липкий страх.

Комок перекатился к другой ступеньке. Потом к третьей. Беспомощно замер, чуть накренился, будто вздыхая.

И вдруг я заметила глаза.

Два маленьких, темных, блестящих глаза выглядывали из-под клочьев шерсти. Живые. Напуганные. И... знакомые?

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Присела на корточки, стараясь не делать резких движений.

Комок замер. Глаза смотрели на меня — испуганно, умоляюще.

— Ты... — голос у меня сел, я откашлялась. — Ты кто?

Тишина. Только сверчок завел свою песню, да где-то в лесу ухнула сова.

А потом комок пискнул. Тоненько, жалобно. И я вдруг поняла, что это не страшное, не злое. Это... просто кто-то маленький и очень напуганный.

Я протянула руку. Комок вздрогнул, но не откатился.

— Я не трону, — сказала я тихо. — Только скажи, что тебе нужно.

Глаза поморгали. Комок пошевелился, и из него вылезла маленькая, сморщенная, совсем нестрашная мордочка. С вытянутым носом, торчащими усами и огромными ушами, которые прятались в шерсти.

Я выдохнула.

— Домовой, что ли?

Мордочка обиженно скривилась. Комок фыркнул и попытался отвернуться, но из-за отсутствия шеи получилось не очень.

— Ты чего у меня под крыльцом не поселился? — спросила я, чувствуя, как страх отпускает. — У меня Мокрец живет, он не кусается. Места всем хватит.

Домовой пискнул что-то неразборчивое. Потом, собравшись с силами, пропищал:

— Молока... хлеба... тепла…

Голос у него был скрипучий, как несмазанная дверь, и очень жалобный. Я оглядела его — тощий, лохматый, перемотанный черной ниткой, которая, видимо, была не украшением, а... а чем-то, что мешало ему расправиться.

— Молока нет, — призналась я. — Только вода. Хлеб есть. Черствый, но настоящий.

Домовой помолчал. Усы его печально обвисли.

— Вода... хлеб... — проскрипел он. — Давай.

Я кивнула, встала, поднялась на крыльцо. Открыла дверь, шагнула внутрь…

И тут же услышала сзади шорох. Обернулась — домового на крыльце не было. Только пустая ступенька, да ворона на ветке, который смотрел на меня с выражением полного превосходства.

— Где... — начала я, но договорить не успела.

Из-за печки раздался скрипучий, довольный голос:

— Тепло... хорошо…

Я замерла с клюкой в руке. Потом медленно опустила ее на место.

— Вот значит как, — сказала я, глядя на печку, из-за которой торчал клочок шерсти. — Ты, значит, пока я хлеб ищу, уже и дом обжил?

Из-за печки донеслось довольно:

— Угу.

Я вздохнула, пошла к столу, отломила краюху хлеба, налила в плошку воды. Поставила на пол возле печки.

— Держи.

Из-за печки высунулась мордочка, принюхалась. Потом — шустро, пока я не передумала — маленькая корявая ручка схватила хлеб и утащила в темноту. Плошка с водой последовала за ней.

Из-за печки послышалось чавканье. И вздох. И снова:

– Хорошо...

Я села на лавку, глядя, как из-за печки торчат обрывки шерсти и сена. Черная нитка, которая обматывала домового, валялась теперь на полу — он скинул ее, как змея кожу.

— Ты откуда взялся-то? — спросила я. — Кто тебя так умотал?

Домовой молчал. Только возился за печкой, устраиваясь.

— И что за нитка? — не унималась я. — Кто тебя ею перевязал?

Молчание. Потом тихое, печальное:

— Злая... баба... привязала... не пускала... выгнала…

Я нахмурилась.

— Из какого дома выгнала?

— Из... большого... на опушке…

У меня сердце пропустило удар.

— Из усадьбы? — переспросила я. — Из дома Радомира?

Домовой пискнул. Что-то утвердительное.

— А кто тебя выгнал? — спросила я, хотя уже знала ответ. — Старая? С платком?

— Угу, — донеслось из-за печки. — И... молодая... злая... я их пугал... по ночам... а они меня... ниткой... и выгнали…

Я сидела, сжимая пальцы в кулаки. Значит, те женщины. Не только ягоды собирают, но и домовых из домов выживают. Зачем? Зачем домовому покидать дом, в котором живет? Только если в доме что-то нечисто. Или если хозяева сами хотят избавиться от защиты.

Домовой — он дому оберег. Пока он есть — дом под защитой. А как прогонят — всё можно. И чужие войдут, и порчу наведут, и…

— Мара, — раздалось из-за печки тихо. — Спать... можно? Тепло…

Я выдохнула.

— Спи, — сказала я. — Завтра поговорим.

Из-за печки донеслось благодарное сопение. Потом тишина.

Я сидела на лавке, глядя на огонь в печи. Жулик, нахохлившись, дремал на своем месте. Мокрец, видимо, уже спал под крыльцом, не подозревая, что у него появился сосед.

А я думала. О женщинах, которые собирают смертельные ягоды. О домовом, которого выгнали из усадьбы. О Радомире, который предупреждал меня держаться от дома подальше.

И о черной нитке, которая лежала на полу. Я подняла ее, повертела в пальцах. От нее пахло ладаном и чем-то горьким. Знакомым. Тем же, чем пахли ягоды на болоте.

— Что же вы затеваете? — прошептала я в темноту.

Глава 7

Я проснулась от того, что кто-то сопел мне прямо в ухо.

Открыла глаза — и встретилась нос к носу с домовым. Он сидел на краю полатей, свесив лохматые ноги, и смотрел на меня с выражением голодного котенка.

— Ты чего? — прохрипела я спросонья.

— Есть хочу, — сообщил он скрипучим шепотом.

— А хлеб? Я ж тебе вчера…

— Съел.

Я вздохнула, села, потерла лицо. За окном только-только светало, в избе было холодно и сыро. Домовой смотрел на меня глазами-бусинками, и отказать ему было совершенно невозможно.