Ведунья. Черные топи - Росман Алиса - Страница 5

— Слушай меня, маленький, — сказала я серьезно. — Мне нужно знать, кто они. Живут ли там на самом деле, куда ходят, что делают. Но я не могу — меня увидят. А ты... ты маленький, незаметный. Пролезешь куда угодно. Сходи, посмотри. Только тихо. И не попадайся.

Мокрец вытаращил глаза.

Фыркнул. Застрекотал возмущенно — как это, мол, я, без меня, а вдруг опасно?

— Я знаю, что опасно, — перебила я его. — Потому и не иду сама. Ты понюхай, посмотри и назад. Я буду ждать. Договорились?

Он еще повозмущался, потопал лапками, чихнул для солидности. Но потом махнул хвостом и побежал к опушке. Быстро, ловко, почти сливаясь с землей.

Я смотрела ему вслед, пока темный комочек не растворился в ночи.

Дом встретил меня тишиной.

Я заперлась изнутри, задвинула засов, проверила окна. Печь остыла совсем, в избе было холодно и сыро. Жулик влетел в открытую форточку, уселся на привычное место на печи и уставился на меня. Молчал. Просто смотрел.

Я не могла сидеть без дела. Если начну ждать, сойду с ума. Поэтому достала с полок высушенные травы, расстелила на столе чистую холстину и принялась перебирать.

Зверобой. Полынь. Тысячелистник. Душица.

Каждая вязанка пахла по-своему — горько, терпко, сладко. Я перебирала стебли, отделяла сухие листья, складывала в мешочки. Работа привычная, успокаивающая. Руки помнили, что делать, пока мысли метались, как угорелые.

Женщины. Ягоды. Усадьба.

Зачем им черная волчья ягода? Настойка из нее — сильный яд. Быстрый и почти не оставляющий следов. Говорят, купцы из дальних земель платят за нее большие деньги. Говорят, ею травят неугодных мужей и богатых родственников. Говорят…

— Карр! — Жулик прервал мои мысли. Каркнул резко, требовательно.

— Что? — не поняла я.

Он каркнул снова. Коротко, отчетливо. И повел головой в сторону двери. Как будто говорил: уходи. Пока не поздно.

Я замерла с пучком зверобоя в руке.

— Ты о чем?

Жулик взъерошился, каркнул три раза подряд. На вороньем это означало: «Опасно. Здесь. Надо уходить».

Я отложила травы.

— Не уйду я, — сказала тихо, но твердо. — Это мой дом. Я его сама по бревнышку собирала, каждую тропинку здесь знаю. Не уйду.

Жулик каркнул, как плюнул. Отвернулся, демонстративно засунул голову под крыло. Мол, твое дело, дура.

Я вздохнула и вернулась к травам. Но мысли не слушались. Они всё возвращались к усадьбе, к огоньку в окне, к женщинам, которые спокойно собирали яд, как будто так и надо. И к Радомиру. Он знает? Он в этом участвует? Или они действуют тайком?

Сколько прошло времени — не знаю. Может, час. Может, все три. Луна за окном уже клонилась к закату, когда я услышала знакомое шуршание у порога.

Я вскочила, откинула засов.

Мокрец стоял на крыльце, отряхиваясь. Весь в репьях, в мокрой листве, язык набок. Но глаза сияют — видел много, расскажет еще больше.

— Ну? — я опустилась перед ним на корточки. — Что узнал?

Он ввалился в избу, плюхнулся у печи, тяжело дыша. Я налила в плошку молока, поставила перед ним. Он отхлебнул, фыркнул, потом поднял на меня глаза и застрекотал.

Долго. Обстоятельно. С паузами и повторами, как заправский рассказчик.

Я слушала, не перебивая. И чем дольше слушала, тем тревожнее становилось у меня на душе.

Мокрец пробрался в усадьбу через подвал — там щель под дверью, он как раз пролез. В доме было тихо, почти все спали. Он обошел нижний этаж, забрался на второй. Чужие запахи запомнил: старая женщина пахнет ладаном и сушеными грибами, молодая — дорогими маслами и... чем-то горьким. Лекарством? Ядом? Мокрец не понял.

Они живут в доме. У них есть свои комнаты. Старшая окликала молодую «дочка». Дочь? Служанка? Не ясно.

Мокрец слышал, как они переговаривались, закрывшись в горнице. Слова разобрать не удалось — говорили тихо. Но тон был напряженный.

Ссорились? Спорили?

Обыскал Мокрец всё, что мог. Но главного так и не понял: кто они такие. Не служанки — служанки спят в людской, а у этих комнаты на втором этаже, рядом с хозяйскими покоями. Не родня — слишком почтительно разговаривают, будто... будто гости? Или нахлебники?

И самое странное: он видел Радомира. Тот сидел в своем кабинете, при свече, и читал книгу. Не спал, хотя ночь на исходе. Мокрец заглянул в щелку — и рассказал, что хозяин сидел неподвижно, лицо у него было усталое, мрачное. И книга в руках лежала раскрытая, но он смотрел не в нее, а в окно. Туда, где чернел лес.

Мокрец фыркнул и ткнул лапой в мою сторону. Мол, наверное, о тебе думал, дурехе.

— Не остри, — буркнула я, хотя щеки предательски потеплели. — Что еще?

А больше ничего. Мокрец устал, замерз, испугался, что его заметят, и убежал. Пока он выбирался из усадьбы, чуть не наступил на дворового пса — хорошо, пес спал, носом в будку уткнулся.

Я сидела на лавке, переваривая услышанное.

Женщины живут в доме Радомира. Собирают смертельные ягоды. Скрывают это. Делают вид, что так и надо.

А Радомир... Радомир сидит ночами и смотрит в окно.

— Значит, так, — сказала я, вставая. — Мокрец, ты молодец. Отдыхай. Жулик…

Я посмотрела на ворона. Он вытащил голову из-под крыла и смотрел на меня с холодным, осуждающим спокойствием.

— Ты прав, наверное, — признала я. — Здесь что-то нечисто. Но уходить я не буду.

Жулик каркнул. Неодобрительно.

— Если эти женщины собирают яд в моем лесу, я должна понять зачем. И потом... — я запнулась, помолчала. — Если Радомир не знает, кто живет у него в доме, он должен узнать. Нельзя, чтобы под боком такое творилось.

А если знает? Если он сам... Нет. Не может быть. Человек, у которого в библиотеке такие книги, который читает по ночам и смотрит на лес... он не может быть замешан в отраве.

Или может?

Я заварила себе крепкого травяного отвара, села у окна. За стеклом серело, занимался рассвет. Тяжелый, хмурый, как и мои мысли.

В усадьбе, наверное, тоже просыпались. Женщины пили чай в своих комнатах. Радомир закрывал книгу и гасил свечу. Слуги топили печи. А я сидела на краю леса, сжимая в руках мешочек с волчьей ягодой.

Жулик, нарушив молчание, каркнул коротко. Один раз. Это значило: «Ну, ты сама выбрала».

Я усмехнулась.

— Сама. Значит, разберусь.

За окном вставало солнце, бледное, осеннее, равнодушное. Но мне почему-то казалось, что сегодня оно всходит позже обычного.

Глава 5

Наутро я проснулась с твердым намерением не лезть на рожон.

Целый день я занималась хозяйством: перебрала оставшиеся травы, зашила продранный рукав, сходила к дальним силкам — правда, пусто. Жулик кружил надо мной, каркал редко и как-то одобрительно, будто радовался, что я наконец-то взялась за ум.

— Не каркай, — буркнула я, хотя на душе было спокойно. – Никуда не иду, ни во что не лезу. Пусть эти женщины делают что хотят, я им не сторож.

Но к вечеру меня разобрало.

Сначала я просто ходила по опушке, собирала последний зверобой. Потом оказалась у знакомой сосны, откуда просматривалась усадьба. Потом присела на корточки, делая вид, что разглядываю мухомор.

— Просто посмотрю, — шепнула я Жулику, который сидел на ветке и сверлил меня взглядом. — Издалека. Никто не увидит.

Жулик каркнул. Коротко и выразительно: «Врешь».

— Да что ты понимаешь! — огрызнулась я, но с места не сдвинулась.

Усадьба стояла на пригорке, серая в предзакатном свете. Из труб вился дымок, в саду возился садовник, у крыльца двое слуг что-то перетаскивали. Всё мирно, спокойно. Никаких подозрительных женщин, никаких черных ягод. Будто и не было ничего прошлой ночью.

Я перевела дыхание. Может, Мокрец что-то напутал? Может, они просто гости, приехали погостить, а ягоды собирали для... для варенья? Глупость какая. Кто ж из черной волчьей ягоды варенье варит?

— Ничего не видно, — прошептала я Жулику. — Стоим тут как дураки. Может, ближе подойти?

Ворон закаркал так, что я подпрыгнула.