Печатница. Генеральский масштаб (СИ) - Дари Адриана - Страница 1

— Ой, да уберите вы от меня эту гадость! — хрипло пробормотала я, пытаясь оттолкнуть от себя руку, которая настойчиво совала мне под нос нашатырь.

Никогда не понимала этой дурацкой привычки чуть что — сразу под нос эту вонь совать. И где только нашли? До медпункта, что ли, сбегать успели?

Эти все промелькнуло в голове за доли секунды, а потом мир взорвался многоголосым гомоном толпы, какой-то сюрреалистичной смесью запаха лошадиного пота и блинов и обжигающим морозным воздухом, врывающимся в легкие.

Твою ж дивизию… Что за?..

— Барышня! Варвара Федоровна! Голубушка, очнитесь!

Причитания и руки, которые трясли меня, как тряпичную куклу, заставили резко распахнуть глаза. Нет. Я не в типографии.

Я увидела небо. Совсем по-весеннему голубое, бесконечное небо с белыми пушистыми облаками на нем. И на его фоне — испуганное лицо женщины в сбившемся платке.

— Жива, милая моя, жива! — пробормотала она и снова попыталась сунуть мне под нос вонючую гадость.

Я перехватила ее руку. Пальцы не слушались, были чужими, тонкими, в какой-то дурацкой перчатке с обрезанными пальцам, но хватка вышла железной. Рефлекс.

— Убери, — прохрипела я. — Хватит.

Голос тоже был чужим — слабым, чересчур нежным даже сквозь сухой хрип. Я попыталась приподняться, только тело не слушалось. Все болело так, словно меня пропустили через фальцевальную машину. В глазах поплыли разноцветные круги, а уши заложило.

Фырканье коней и звон бубенцов доносились словно через слой ваты. Руки увязли в противном месиве из снега и грязи. К горлу подступила тошнота.

Что за чертовщина творится в моей голове и вокруг?

— А ну разойдись! — приказ прокатился по толпе так, что она тут же отхлынула.

Только женщина, что трясла меня, осталась рядом.

А голос-то низкий, бархатный, но с такими металлическими нотками, от которых по спине побежали мурашки не то страха, не то гнева. Ему бы аудиокниги озвучивать — век бы слушала.

Я подняла голову, чтобы увидеть его обладателя и, как это обычно бывает, разочароваться, что внешность не соответствует голосу, но… В этот раз все соответствовало.

Высокий, широкоплечий, затянутый в шинель с золотыми эполетами. Жесткая линия челюсти, раздраженно сжатые губы и глаза цвета горького шоколада с пронзительным холодным взглядом.

Я даже успела подумать, что он так и будет смотреть на меня. Но он с жестом плохо скрываемого раздражения поправил перчатку на правой руке, наклонился и, подхватив под локоть, рванул меня вверх с такой легкостью, будто я ничего не весила. Тут же отпустил, брезгливо отстраняясь от моих испачканных в снегу юбок.

В этом жесте не было ни грамма сочувствия — лишь холодная офицерская повинность.

— Ох, Варвара Федоровна, как же вы меня напугали! — снова запричитала женщина, отряхивая мою промокшую насквозь юбку. — Ох, батюшки, а бумаги-то! Все бумаги промокли!

Я оторвала взгляд от мрачных карих глаз и увидела россыпь из чуть желтоватых, уже пропитавшихся талой водой листов. В груди сжался тугой узел тревоги. Важно. Это было мне очень важно и очень срочно. А теперь будто бы все погибло.

Эти мысли подтолкнули меня кинуться собирать, но незнакомец своими словами заставил остановиться.

— Вам следовало бы смотреть под ноги, сударыня, а не бросаться под копыта моих лошадей, — произнес он. — Хотя что взять с очередной провинциальной дурочки, разомлевшей от ярмарочного веселья?

И столько в его голосе было снисходительного пренебрежения… Словно он разговаривал не с разумной женщиной, а с ребенком малым.

Всю жизнь этого не переносила. Всю жизнь я заставляла считаться со мной. И как с коллегой, и как со специалистом, и как с начальством.

— Знаете что… — я распрямилась и подняла подбородок, но все равно приходилось смотреть на него снизу вверх. — Если вы несетесь здесь галопом, то риск наехать на кого-то — это исключительно ваша недоработка планирования маршрута.

Генерал замер. Его брови — темные, разлетом — поползли вверх. В глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, словно заговорил его конь.

— Варвара Федоровна, да что же вы… — чуть слышно охнула рядом женщина, а потом загородила меня собой и поклонилась военному: — Простите барышню, ваша милость, она не в себе совсем, уж третий день мается…

Ноги дрожали, корсет — матерь божья, на мне корсет! — впивался в ребра, мешая дышать, но я отодвинула несчастную.

— Дуня, — имя всплыло в голове само собой, но я точно знала, что оно правильное. — Собери бумаги.

— Так ведь же…

— Все, собери. Посмотрю, что уцелело, — твердо приказала я.

В голове все еще крутилось: «Срочно. Важно. Иначе — беда».

Разберусь.

Военный смотрел на меня, я смотрела на него. Он не был красив слащавой красотой домашних мальчиков. Тут чувствовалась сталь и порода, от него исходила мужская сила хищника. Уверенность, которая не требовала подтверждения.

Он наклонился и поднял листок, что ближе всего лежал к его кожаному сапогу. Кажется, уголок его рта дернулся, когда он увидел то, что там было написано.

— Вы дерзки, — наконец произнес он. Голос стал тише, в нем прорезалась язвительная усмешка. — И, очевидно, не в себе. Идите домой, сударыня. Выпейте успокоительных капель да займитесь вышивкой… Расчеты — это не женское дело. Оставьте их тем, кто понимает в цифрах.

Он протянул мне листок, а сам развернулся на каблуках, резво запрыгнул в сани.

— Трогай! — рявкнул он кучеру, и толпа расступилась, давая им дорогу.

Сани рванули с места, взметнув фонтан снежной крошки, которая больно хлестнула меня по щеке. Сердце колотилось где-то в горле, пока я в бешенстве смотрела вслед наглецу.

Только когда сани скрылись за поворотом, я посмотрела на разбухший лист бумаги с расплывающимися буквами. И в голове щелкнуло.

Чужие воспоминания накатили лавиной, заставив меня схватиться за голову от мелькающих картинок.

— Идемте, Варвара Федоровна, — Дуня приобняла меня за плечи, словно пытаясь защитить от глаз толпы. — Идемте домой. Не стоило вам никуда выходить. С такими переживаниями-то… Идемте.

Ярмарочные гуляки, лотки с блинами и леденцами — все проплывало мимо, потому что я пыталась понять: кто я?

Долги. Отец, лежащий с перекошенным лицом. Типография, которую дядя Карл хочет переделать в кабак. Я — Варвара Лерхен. Нет, я — Марина, технический директор…

Черт! Две реальности столкнулись. Работа без выходных. Ответственный заказ, а потом… этот невыносимый нашатырный запах.

Дуня вела меня, поддерживая под локоть, и, слава Богу, молчала. Что я понимала: это примерно век девятнадцатый, родная Россия. Уж занесло, так занесло!

Мы свернули с шумной галдящей улицы на широкую, но более тихую, мощеную булыжником и покрытую коркой льда. Немецкая.

У дубовых ворот одного из двухэтажных домов Дуня остановилась и открыла передо мной калитку.

Было слишком тихо. Типография не работала. И мне, то есть Вареньке, это было непривычно до дрожи. Потому что означало, что все плохо.

— Осторожнее, барышня, ступенька скользкая.

Она впустила меня в переднюю, как маленькой помогла раздеться и переобуться.

— Папенька наверху, — тихо сказала Дуня, снимая с меня промокший платок. — Ваш дядюшка велел не беспокоить, сказал, доктор нужен, да платить нечем… Сказал, к вечеру за батюшкой послать. Исповедовать. Говорит, недолго ему…

— Замолчи! — резко оборвала ее я.

Дуня аж отшатнулась.

— Нечего его хоронить раньше времени, — твердо произнесла я. — Где это видано, чтобы на враче деньги экономить? Будет здоровье, будут новые заработки. Жив еще.

Руки дрожали, но не от холода — от внезапно нахлынувших эмоций. Взгляд упал на приоткрытую дверь кабинета. «Ваш дядюшка велел…» Мой дядюшка слишком рано почувствовал власть.

В бумагах, зажатых в пальцах, были расчеты отца, какие-то инструкции к новому типографскому станку, который так и не успели запустить. А еще — прошение.