Хеллоу, Альбион! (СИ) - Хренов Алексей - Страница 9

— Это совершенно не гарантирует выдачи, — произнёс адъютант базы, скорее оправдываясь перед самим собой.

— Но согласитесь, создаёт приятную возможность.

МП-38 обзавёлся биркой и перекочевал на полку. Приятная бумага отправилась в краман нашего нахала. Британия ничего не пообещала напрямую. Но зафиксировала возможность.

С «Браунингом» вышло сложнее. Он был личный, законно купленный и, по уверениям Лёхи, «исключительно воспитанный». После короткого, но оживлённого диалога, наш проходимец вышел победителем в моральном споре и ему всё-таки позволили оставить пистолет — под расписку и с намёком, что по прибытии в учебный центр нужно сразу же сдать его в оружейную комнату.

Охотничьи патроны калибра 9×19 мм Parabellum у него тоже изъяли полностью — под тем предлогом, что боеприпасы «соответствуют его охотничьему ружью системы МП-38» и потому должны храниться вместе с трофеем до дальнейшего распоряжения.

В Королевских ВВС предпочитали, чтобы пилоты воевали в воздухе, а на земле сдавали оружие в части.

Лёха сунул «Браунинг» в кобуру, взял билет, посмотрел на аккуратную подпись под приказом и подумал, что цивилизация, в сущности, держится на трёх вещах: бумаге, печатях и некоторой хитрожопости, позволяющей нивелировать первые два пункта.

Его ждала парта в лётной школе.

07 июня 1940 года. Б ухта Клиффсенд, побережье Кента, Англия.

Если бы сторонний наблюдатель решил проследить за Коксом, то с удивлением обнаружил бы, что новоиспечённого офицера Королевских ВВС внезапно обуяла страстная любовь к морскому воздуху и долгим прогулкам по пляжу. Особенно — в районе того самого места, где на песке до сих пор лежал изрядно ободранный остов его «Бостона».

Кокс подолгу бродил по берегу, иногда задумчиво разглядывал самолет, потом подходил к нему, гладил, разворачивался и считал шаги прочь от кромки воды, иногда возвращался, снова что-то высматривал среди гальки и камней.

А если бы наблюдатель подобрался ближе, то услышал бы мелодичный голос, который вполголоса, но весьма выразительно поминал чью-то мать, извилины мозга шимпанзе и садовые грабли в качестве человеческих рук.

— Суко… — сокрушённо бормотал Кокс, перебирая одинаковые камни. — Тут же все камни одинаковые! Куда же я мог это засунуть…

Тут тишину пляжа вдруг разорвал радостный вопль — такой громкий и победный, будто кто-то только что нашёл клад, потерянный ещё при норманнском завоевании.

07 июня 1940 года. Госпиталь в городе Кентербери, графство Кент, Англия.

Его подбросили до Рамсгейта на попутной машине — стареньком армейском грузовике, водитель которого всю дорогу рассуждал о том, что у нас, в Англии, погода хуже. Хуже чего как-то всё время ускользало из внимания.

В Рамсгейте Лёха купил билет до Лондона. Потом посмотрел на расписание, на карту, снова на билет и через минуту уже смеялся сам над собой. До Кентербери было всего ничего, а билет до Лондона стоил почти столько же. Получалось, что дешевле купить один длинный билет и сойти раньше, чем покупать два коротких.

— Английская экономическая наука, — пробормотал он, — великая вещь.

Поезд пыхтел неспешно, степенно, как положено уважающему себя британскому паровозу. Поля Кента катились за окном зелёными складками, деревни выглядели так мирно, будто война происходила где-то на другой планете, а не в двух сотнях километров через пролив.

В Кентербери он сошёл, сунул билет в карман и неожиданно снова расхохотался.

— Купил билет… и пошёл пешком.

Город встретил его тёплым ветром и колоколами собора, голоса которых лениво перекатывались над крышами. Госпиталь он нашёл довольно быстро — белое здание с длинными окнами, пахнущее карболкой, кипячёным бельём и тем особенным запахом, который всегда бывает там, где людей чинят.

В коридоре Лёха улыбнулся дежурной сестре, потом ещё одной, потом третьей, и через несколько минут уже знал, в какой палате лежит французская лётчица, которая умудрилась остаться живой.

Жизель лежала на койке, подперев подушками спину, и выглядела так, будто операция была досадным, но не слишком серьёзным недоразумением.

Рану ей зашили, осколок вынули, и теперь она скучала, читая какую-то французскую книжку.

Увидев Лёху, она сначала прищурилась, потом улыбнулась.

— О! Кокс! Ты вернулся проверить, жива ли я? Не помню, как мы приземлялись.

— Недождётесь! — ответил Лёха своей фирменной присказкой, придвигая стул.

— Нет. Я пришёл убедиться, что ты не рассказываешь всем, как я посадил самолёт.

Она выглядела бледнее обычного, но глаза были совершенно те же — живые и насмешливые. Судя по всему, жизнь она возвращала себе быстрее, чем британская медицина успевала отправить её в «безнадёжные».

— Доктор сказал, через неделю выпишут, — сообщила она с таким видом, будто это было её личное достижение.

Лёха кивнул.

Неделя — это было прекрасно. Потому что сразу после этого возникал очень простой и очень неудобный вопрос.

И куда, собственно, ей потом деваться.

Жизель помолчала, потом посмотрела на него внимательнее.

— А ты сам что теперь собираешься делать?

Лёха пожал плечами.

— Подписал контракт с Королевскими ВВС. Правда, оказалось, я недостаточно по-британски летаю, так что меня отправили учиться в лётную школу.

Жизель тихо фыркнула.

— Кокс! Что будет дальше? — вдруг спросила она.

Он на секунду замолчал.

Где-то на самом краю памяти, в той странной и ненадёжной кладовой, которую он называл своей «следующей жизнью», лежало знание, от которого становилось неприятно холодно.

— Франция продержится совсем недолго. Париж скоро падёт. Боюсь, всё посыплется быстрее, чем кто-либо здесь готов признать. Сами французы не сдадутся. — Я вижу два разумных варианта.

Жизель приподняла бровь.

— Уже интересно. Разум и Кокс, мне кажется, вещи несовместимые.

— Первый — остаться здесь. Англичане сейчас собирают всё, что может летать. Женщин в боевые части они не возьмут, но в авиации много мест. Перегоночные части, вспомогательные службы… так что при желании можно остаться.

Она скептически скривилась.

— Французская лётчица на английских побегушках?

— Тогда второй вариант, — кивнул Лёха. — Более французский.

Он посмотрел на разметавшиеся по подушке тёмные кудряшки.

— Уходить в колонии. Алжир. Марокко. Там есть части, которые не собираются складывать оружие. Я знаком, случайно, в общем-то, просто уронил свой пистолет ему на ногу. Генерал Де Голль. Рано или поздно они начнут собираться вокруг этого одного высокого генерала с очень длинным носом. Думаю, он вспомнит такую рекомендацию.

Жизель посмотрела на него внимательно.

— Ты говоришь так, будто уже знаешь.

Лёха пожал плечами.

Она снова откинулась на подушки и некоторое время молчала, рассматривая потолок, словно там могли быть написаны ответы на все её вопросы.

— Неделя, говоришь, тебе болеть — Кокс наклонился и поцеловал её в губы, заодно незаметно сунув под подушку несколько купюр.

Жизель на секунду удивлённо приподняла бровь, нащупала деньги:

— Ты с ума сошёл? — шепнула она, нащупав пачку.

— Трать аккуратно. На пару месяцев, если не шиковать.

Она хитро посмотрела на Кокса и заговорщицки прошептала:

— Кокс… а обход будет уже через полчаса.

— Так мы вроде ничего такого не делаем… — удивился Лёха.

— Вот именно! — зашипела она. — У меня нога ранена, а не… в общем, быстро закрой дверь и переверни меня на бок! И стул вон, пихни ножку между ручек…

08 июня 1940 года. Вокзал в городе Кентербери, графство Кент, Англия.

Через некоторое время на станции часы пробили полночь.

И почти одновременно на платформу влетел один несколько растрёпанный военный, который, тяжело дыша, попытался вскочить в уже готовый к отправлению поезд.

— Сэр! — строго заявил смотритель, материализуясь перед ним, словно джин из медной лампы. — Ваш билет уже не действует. Он на вчера, а уже наступило сегодня!