Мастер Начертаний (СИ) - Ло Оливер - Страница 40

Ледяных Мин сделал пару. «Круг замыкания» плюс «знак оцепенения» голубоватыми чернилами из инеистого корня. Пока кисть вела последний штрих, воздух вокруг пергамента сгустился и покрылся изморозью, и Мин убрал руку, ощутив, как мёрзнут кончики пальцев. Оцепенение с ледяным аспектом замораживало поток ци в каналах противника, превращая внутреннюю энергию в густой кисель, сквозь который ци ползла едва-едва. Мин завернул ледяные талисманы в отдельную тряпицу, чтобы холод не перебросился на соседние пергаменты.

Ещё пару талисманов отражения. «Круг замыкания» со «знаком отражения» базовыми чернилами, потому что отражению аспект не требовался, оно возвращало атаку в первозданном виде, каким бы элементом ни бил противник. Мин видел, как работает отражение на тренировке, когда Дэ Шен вернул ментальную волну Гон Фэю и Лю Мэню, и эффект превзошёл ожидания. Оставалось надеяться, что в Запретной Зоне ментальными волнами дело не ограничится.

Два чистых пергамента Мин разложил на столе отдельно, оставив их напоследок.

Для огненного он обмакнул кисть в плошку с багровыми чернилами из красного шипа и поднёс к пергаменту. «Круг замыкания» лёг на бумагу тёмными штрихами, за которыми тянулся ощутимый жар. Вторым символом Мин выбрал «знак поглощения», двадцать штрихов, отработанных на плашках десятки раз, но ни разу не ложившихся на талисман. Поглощение тянуло входящую ци внутрь формации, а замыкание не давало ей рассеяться. Но с огненными чернилами, Мин догадывался, результат выйдет иной.

Кисть повела последний штрих, и пергамент вспыхнул тёмно-багровым свечением, от которого тени на стенах каморки заметались. Жар ударил Мину в лицо, и он отдёрнул руку, пережидая вспышку. Когда свечение утихло, на пергаменте горели линии цвета углей в топке, а воздух над ними дрожал и плавился. Если кто-то ударит по талисману ци-техникой, поглощение втянет атаку внутрь, огненный аспект преобразует её в пламя, а контур замыкания выплюнет всё обратно в атакующего.

Убрав огненный пергамент в отдельную обёртку, Мин задержал взгляд на оставшемся чистом листе. Серебряные чернила густо блестели во флаконе, и он не знал, что получится. Это был аспект, который Мин нн смог распознать. Мин читал о серебряных чернилах только упоминание, в единственном абзаце, где говорилось, что древние мастера использовали лазуритовую основу для «печатей скрытого назначения», и что «свойства лазуритовых чернил проявляются в полной мере лишь при контакте с внешней формацией». Он перечитывал этот абзац трижды и так и не понял, что именно имелось в виду.

Он обмакнул кисть в серебряные и начал рисовать. «Круг замыкания» лёг знакомым контуром. Следом Мин нанёс «знак сокрытия», двадцать два штриха, маскирующих формацию от восприятия ци. Линии замыкания засияли бледным серебром, а штрихи сокрытия легли поверх, переплетаясь с контуром и растворяясь в нём, пока весь рисунок не стал почти невидимым. Готовый талисман лежал на столе тусклым пергаментом без всякого свечения и тепла, и символы на нём угадывались лишь под определённым углом к лампе. Мин покрутил его в пальцах, поднёс к глазам и не ощутил ровным счётом ничего. Серебряные чернила ушли на него целиком, и флакон остался пуст.

Мин пожал плечами, завернул серебряный талисман в отдельный лоскут и убрал в нагрудный карман, решив, что разберётся позже. Если талисман вообще работал, то работал каким-то образом, о котором Мин пока не догадывался, в противном случае на него ушли все серебряные чернила, и жалеть об этом было поздно.

Он поднял голову от стола и окинул взглядом каморку. На столе остались плошки с чернилами и стопки высушенных талисманов, завёрнутых в тряпицы по аспектам, а под ногами хрустели обрезки бумаги, и в воздухе мешались холод варок с земляной горечью. Лампа догорала, кашляя от сквозняка под дверью, и небо за мутным оконцем уже серело.

Помимо варок и кисти, Мин готовился к Испытанию и через книги. Библиотечные свитки о Запретной Зоне были скудны, но и из них складывалась картина, от которой у разумного человека пропадало желание туда соваться. Обширная территория в центре Долины, отрезанная горным кольцом и древней формацией-барьером, который давил на каналы каждого, кто пытался войти. Официальная версия гласила, что ци горной породы достигала опасной густоты, духовные звери плодились там бесконтрольно, а сама земля грозила оползнями и прорывами ци наружу, не говоря уже о туманах, сбивавших восприятие настолько, что практики теряли дорогу за считаные часы. Вне Испытания вход туда запрещён всем ниже ступени Ядра.

Мин перечитывал эти строки и думал о матери, которая учила его различать ядовитые растения, когда он ещё не знал ни одной буквы. «Выживание начинается с подготовки», говорила она, когда четырёхлетний Мин тянулся к красивым ягодам на склоне. В деревне Серого Тумана дети учились отличать съедобное от смертельного с того возраста, в каком городские дети учились считать медяки. Запретная Зона обещала быть опаснее восточного склона, но принцип оставался прежним. Знай, что тебя убьёт, и держись подальше, а если не получается, имей при себе средство, которое позволит уйти живым.

Талисманы таким средством и были. Мин пересчитал их в последний раз и распределил по внутренним карманам и швам одежды, проверив каждый на ощупь.

За двое суток до Испытания Мин достал из-под матраца глиняный горшок с морозной иглой, тряпки вокруг него заледенели до хруста, а сам горшок покрылся изморозью. Развернув обмотки, он поставил горшок на стол и посмотрел на стебель с мутно-голубыми лепестками, от которого шёл видимый белёсый парок. Холод забирался в пальцы и полз выше, к запястьям.

Девятый канал Мин пробил ранее, выдержав долгое давление ци, от которого прокусил губу до крови. Девять каналов работали стабильно, и ци текла по ним плотнее прежнего. Десятый ждал его сейчас, и Мин знал, что будет тяжелее всего.

Десятый канал пролегал рядом с сердцем. Мин нащупал его ци-восприятием, глухое уплотнение ткани слева от грудины, обходило сердце по дуге. Пробивать здесь означало вести поток ци в опасной близости от органа, который не терпит вмешательства, и любая ошибка в направлении грозила тем, что сердце остановится.

Мин срезал последние лепестки морозной иглы ножом, выжал сок в глиняную плошку, и голубоватая жидкость заполнила дно, источая холод, обжигавший глаза. Разбавив сок тремя каплями воды, он размешал щепкой, обмакнул полотняный лоскут и приложил к груди слева, прижав ладонью, после чего начал считать удары сердца.

Онемение накрыло мгновенно, и яд многоножки против морозной иглы показался тёплым компрессом. К тридцатому удару грудина перестала ощущать прикосновение ткани, к пятидесятому Мин потерял чувствительность в рёбрах, и холод проник глубже, к стенкам каналов и к тому плотному барьеру, за которым пряталось десятое русло. Он убрал лоскут и вылил оставшийся сок прямо на кожу, ибо читал, что каналы у сердца самые капризные.

Холод ушёл внутрь, и Мин закрыл глаза, собрал ци из девяти каналов в направленную иглу, чтобы наконец погнать ее к грудине.

Боль ударила сразу. Морозная игла притупила нервы, но вокруг сердечной мышцы нервных узлов было столько, что никакой холод не мог заглушить их полностью. Мин ощутил, как горячий прут входит в грудь, проворачиваясь на каждом обороте, и тело выгнулось на кровати. Он стиснул зубы и продолжал давить, потому что остановиться на полпути у сердца было опаснее, чем продолжать.

Сердце заколотилось в рёбра, и Мин чувствовал каждый удар, ци-игла вибрировала в такт, грозя соскользнуть с траектории при любом лишнем сокращении мышцы. Он сузил поток до предела и ввинчивал его в барьер, пока пот заливал глаза, а из прикушенной губы текла кровь.

Боль прорвалась через онемение и хлестнула по всей груди, от ключицы до нижних рёбер. Мин замычал, сглатывая крик, и ногти впились в ладони с такой силой, что левая рука онемела. Ци толкалась в последний слой ткани, барьер прогибался и трещал, но не лопался. Мин перестал дышать и ударил всем, что оставалось.