Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 19

— Пусть попробует, — сказала громко и четко — так, чтобы слышали все. — На этот раз у него не будет моего отца, чтобы его финансировать, и юной глупышки, чтобы им восхищаться. На этот раз он будет иметь дело с нами! Со всеми нами!

И, к моему величайшему удивлению и гордости, люди вокруг не разбежались в страхе, не опустили глаза. Они переглянулись, и кто-то первый, молодой парень, крикнул: «Верно!» Потом другой, старый мельник: «Нашей сударыне он не указ! Не бывать этому!» А Агафья и вовсе заявила, грозно потрясая своей скалкой, как древним мечом: «Я ему таким мыльцем, нашим, горным, голову вымою, что он три года чесаться будет! Отсюда до столицы лучинушки чесать станет!»

Я рассмеялась, и этот смех был очищающим, сметающим последние тени тревоги. И Лис, стоя рядом, улыбнулся своей редкой, настоящей улыбкой, которая доходила до глаз, от которой все его суровое, изборожденное заботами лицо преображалось, становясь молодым, открытым и по-юношески беззащитным.

Угроза сгущалась где-то там, на горизонте, за лесами и полями. Но здесь, в Заречье, в этот миг пахло свежим, только что испеченным хлебом, сушеной мятой и непоколебимой, как гранит, решимостью. И это был самый лучший, самый победоносный аромат на свете.

Тот день, последовавший за тревожными вестями, был похож на спелое, сочное, налитое солнцем яблоко — яркий, румяный и до краев наполненный сладким соком счастья. Из города вернулся Гораций, и на его обычно невозмутимом, аристократичном лице сияла улыбка такой мощности, что, казалось, она одна могла бы осветить все самые темные подземелья нашего замка.

В кошельке из грубой кожи, который он с торжественным, почти религиозным видом положил на большой дубовый стол в главном зале, звенели не просто монеты. Это был гимн нашему упорству, ликующая песня моему отцу и звонкая, унизительная пощечина всем сомневающимся, включая того, чье имя мы теперь боялись произносить вслух.

— Парфюмер Отто в полнейшем восторге! — объявил старик, и его голос дрожал от неподдельного волнения. — Говорит, мыло «Горный ветер» разошлось за день — его попросту сметали с прилавков! Заказывает еще, втрое больше! Хвалит аромат — сильный, свежий, не похожий ни на что! Куда лучше, чем столичные новинки. Говорит, это новый тренд, «аромат свободы»!

Первые настоящие, честно заработанные деньги. Я с благоговением брала в руки монеты, еще теплые от дороги, и не могла поверить. Это было не безликое приданое, не подачка мужа, а живой, звенящий результат нашего общего труда — моего, Лиса, Аленки, Кира, Горация и всех, кто не побоялся пачкать руки.

Мы стояли с ним рядом, с Лисом, и я видела, как в его глазах, обычно таких серьезных, пляшут золотые веселые искорки. Он не сказал ни слова, не произносил хвалебных речей, но его плечо снова касалось моего, и этого было более чем достаточно.

— Ура! — завопил Кир, подхваченный Аленкой, и они, как ураган, понеслись по залу, изображая, как монеты падают с неба.

Бестия, проснувшись от шума, с интересом наблюдала за их безумием с высокой спинки кресла, а потом, решив, что это новая игра, спрыгнула вниз и начала гоняться за солнечным зайчиком, отблескивавшим от одной из монет. Размяться ведь тоже бывает полезно. А то все руководить да руководить!

Мы устроили настоящий, шумный, душевный и ароматно-вкусный пир. Пусть скромный — с душистым домашним хлебом, свежим творогом, парным молоком и вареньем из первых лесных ягод, которые натаскала проворная Аленка.

Но это был наш пир, наш триумф, пахнущий победой, потом и общей, ничем не омраченной радостью. Даже Лис, этот вечный молчун и угрюмец, неожиданно разговорился, с редким оживлением рассказывая, как старый Отто, понюхав наше мыло, чуть не расплакался от умиления, вспомнив, наверное, молодость и моего отца. Казалось, ничто и никогда не сможет омрачить эту хрустальную чашу нашего счастья.

Ночь застала замок в состоянии благородной, приятной усталости. Все спали богатырским сном, включая Кира и Аленку, свалившихся без задних ног в углу на общем матрасе, уставшие от дневного веселья и впечатлений.

Я сидела у окна в своей комнате, глядя на серебряный диск луны, плывущий в бездонном бархате неба, и слушая, как поскрипывают старые балки, будто замок, насытившись событиями, тихо мурлыкал, как сытый кот, баюкая новых жителей.

И вдруг это умиротворяющее, убаюкивающее мурлыканье сменилось другим звуком — тревожным, сухим, зловещим потрескиванием. Пахнуло дымом. Не уютным дымком камина, а едким, угрожающим, удушливым запахомгорящего дерева и трав.

Сердце не упало — оно просто остановилось. Я бросилась к окну, и ледяная рука сжала мне горло. Из-за крыши мыловарни, что стояла поодаль, в чистое ночное небо поднимался не просто дымок, а багровеющий от ярости пламени столб. Огонь!

Я не помню, как выбежала в коридор, сбивая с ног попавшийся табурет. Двери уже с грохотом распахивались, люди выскакивали с испуганными, заспанными лицами, в чем попало. Первым, кого я увидела в этом хаосе, был Лис. Он был уже на ногах, безрубашечный, с одних штанах, волосы всклокочены, но взгляд его был абсолютно ясным, холодным и собранным, как у волка, почуявшего опасность.

— Мыловарня! Сарай! — крикнул коротко, отрубая, и мы, не сговариваясь, как будто были связаны одной веревкой, бросились туда, навстречу багровому зареву.

Картина, открывшаяся нам, была жуткой, почти апокалиптической. Горел тот самый сарайчик, где мы хранили часть наших драгоценных запасов трав и готовой продукции. Огонь, весело и пляшуще, уже облизывал сухие, пропитанные эфирными маслами стены, жадно перекидываясь с них на крышу и пытаясь дотянуться языками до основной каменной постройки.

— Ведрами! Из колодца! Цепочку! — скомандовал Лис, и его голос, низкий, властный и не допускающий возражений, прорезал панику и придал всем растерянным душам уверенности.

Мы выстроились в живую, беспрерывную цепь от колодца до пляшущего ада пожара. Ведра с ледяной водой передавались из рук в руки. Я работала наравне со всеми, обжигая ладони о жесть ведер, чувствуя, как едкий, травяной дым щиплет глаза и забивается в легкие. Но я видела, как Лис, пренебрегая всякой опасностью, подбегал к самому огню, выхватывая из-под обрушивающихся балок тюки с еще не тронутыми пламенем травами.

В какой-то момент, самый отчаянный, нам показалось, что мы проигрываем. Огонь подбирался к бочке с маслом для основы. И тогда Лис, не говоря ни слова, схватил огромный, грубый кусок брезента, намочил его в бочке с водой и, набросив на плечи, как плащ гладиатора, бросился внутрь горящего сарая, в самое пекло.

— Лис! — закричала я, и мое сердце не просто ушло в пятки, а выпрыгнуло из груди и покатилось куда-то в темноту.

Но через мгновение, показавшееся вечностью, он выскочил оттуда, задымленный, с опаленными ресницами и бровями, с лицом, почерневшим от сажи, но таща за собой, как величайшую добычу, тот самый тюк с нашей драгоценной, единственной в своем роде, мятой с Лисьей горки.

Мы тут же облили его водой с ног до головы, и он стоял, тяжело и хрипло дыша, опираясь на колени, а я, не помня себя от счастья, что он жив, схватила его за руку, сжимая ее в своих, убеждаясь, что он цел, что он здесь, что мы вместе, и мы еще поборемся!

Благодаря общим, отчаянным усилиям, огонь удалось сбить, залить, задавить грязью и собственным потом. Сарай выгорел дотла, оставив после себя лишь почерневший, дымящийся остов, но основную каменную мыловарню и большую часть наших драгоценных запасов все же удалось спасти. Мы стояли, почерневшие, мокрые до нитки и смертельно уставшие, глядя на это дымящееся пепелище, в котором сгорели не только доски и травы, но и та хрупкая, наивная идиллия, что начала было складываться. Ей пришел бесславный конец.

— Это не случайность, — тихо, но так, что каждое слово прозвучало как приговор, сказал Лис.