Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 18

Я завязывала повязку, и наши пальцы ненадолго встретились — его, грубые и исчерченные мелкими шрамами, и мои, еще не утратившие последние следы столичной ухоженности. И между ними проскочила искра — не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая, сухая и жгучая. Мы оба вздрогнули и отшатнулись, будто обожженные, словно это простое прикосновение было опаснее клыка разъяренного кабана.

Взгляд Лиса, всегда такой уверенный и насмешливый, потемнел, стал глубоким и непроницаемым, как ночное небо над самыми дикими горами. И в его глубине я прочитала ту же растерянность, то же смятение, что бушевало и во мне. Та самая стена недоверия и предубеждения, что стояла между нами с первого дня, не рухнула, нет. Но она дала первую, зияющую трещину. И сквозь нее, обжигая и ослепляя, пробивалось что-то новое, хрупкое, пугающее и до невозможности прекрасное.

— Пойдем, — тихо, почти шепотом сказал он, первым прерывая это оглушительное, многозначительное молчание. — Пока другие кабаны не пришли выручать товарища. Или пока мы тут сами не наломали дров.

Мы шли обратно по лесу, и рана на его плече была самой незначительной вещью на свете по сравнению с той тихой революцией, что произошла у нас в душах. А когда мы вышли на опушку, и солнце, что уже клонилось к закату, ослепительно ударило в глаза, я поняла, что боюсь оглянуться назад не потому, что там остался кабан, а потому, что не хочу, чтобы этот странный, трудный и внезапно прекрасный день заканчивался.

В Заречье наступила та редкая, драгоценная пора, когда ежедневный, выматывающий труд приносил видимые плоды. Двор замка уже не напоминал непролазные джунгли, а стал походить на ухоженный, хоть и бедный, парк, где на расчищенных клумбах уже зеленели первые посадки. Из окон больше не зияла зловещая пустота — мастер Абель со своими юными помощниками вставили туда сначала промасленную бумагу, а потом, к нашему общему ликованию, и первые настоящие стекла, которые сияли на солнце, как слезы радости.

Мы с Лисом, точнее, моя скромная персона и его необъятные познания в травах, продолжали наши мирные бои на мыльном фронте. Теперь мы встречались не только на опушке, но и в старой сыроварне, которую я приспособила под лабораторию. Воздух там пах теперь не плесенью, а чабрецом, мятой и чем-то неуловимо-сладким — надеждой, наверное.

Лис, к моему величайшему изумлению, оказался не только диким знахарем, но и прирожденным инженером. Он одним взглядом определил, как переделать засорившийся дымоход в сушилке для трав, и сделал это своими руками, молча и с такой врожденной ловкостью, что я могла смотреть на него часами. Его рана на плече затянулась, оставив лишь розоватый шрам, который я, если бы смела, назвала бы знаком отваги.

А в это время наше младшее неукротимое поколение вовсю осваивало окрестности. Кир и Аленка, став неразлучными, как две половинки одного орешка, объявили себя «Хранителями Тайных Троп и Заброшенных уголков». Их главным подвигом стало обнаружение Старого Вяза — дерева такого возраста и величины, что, казалось, оно помнило еще первых Дэйев. Они устроили там штаб, украсив ветки ленточками из пестрой холстины. Бестия, оценив их старания, устроила себе «наблюдательный пункт» на самой толстой ветке и с высоты взирала на их игры с видом снисходительного божества.

Она вообще чувствовала себя полноправной хозяйкой. Ее любимым развлечением стало в самый разгар работ внезапно повалиться на спину прямо на только что подметенной дорожке, и, сладко потягиваясь и мурлыча, требовать, чтобы ее немедленно чесали за ушком. И что удивительнее всего, самые суровые и молчаливые мужики неизменно останавливались, проходя мимо, ухмылялись в бороды и, присаживаясь на корточки, почесывали ее, бормоча: «Ну ты, пушистая сударыня, даешь! Ну, почешем тебя, царица…»

Идиллию, ту самую, зыбкую и драгоценную, нарушил знакомый и всегда зловещий скрип колес по щебню. На деревенскую площадь, подняв тучи золотистой пыли, въехала пестрая, видавшая виды повозка странствующего торговца. Это было событие, равное по масштабу большому празднику! Со всех дворов сбежались женщины с корзинами, с визгом неслись дети, а за ними неспешно, с видом полного безразличия, подтянулись и мужчины, пряча любопытство в глубине глаз.

Мы с Лисом как раз несли большую плетеную корзину, доверху набитую свежими травами, в нашу лабораторию и оказались на площади в самый разгар раздачи гостинцев и, что было куда важнее, свежих сплетен. Торговец, краснолицый и невероятно говорливый, раздавал детям леденцы, а взрослым — пищу для ума и пересудов.

— А в столице-то, драма! — вещал он, поправляя свой засаленный картуз. — Ваш бывший, миледи, тот самый дракон… Ох, и влетело же ему!

Я замерла, чувствуя, как Лис насторажился рядом, словно волк, уловивший знакомый враждебный запах.

— Говорят, герцогская-то дочка родила де Рагдару дочку, — торговец понизил голос, делая драматическую паузу. — А дитятко-то… с эльфийскими ушками! Да-да, не смейтесь, острые такие, к верху торчат! Опозорила муженька на все четыре стороны света — он щас главное посмешище столицы. Вот не свезло мужику, так не свезло!

По толпе прошел вздох изумления. Кто-то ахнул, кто-то злорадно расхохотался. Лис фыркнул, коротко и презрительно, и в его глазах мелькнула быстрая, как вспышка, усмешка.

— Так вот, герцог, отец той непутной женушки, в ярости! — продолжал торговец, разгоряченный успехом. — Кричит на всех углах, что его древний род «осквернили», что это происки нечистой силы или старые грехи самого дракона! Брак трещит по швам, денег он прокутил немерено… Совсем он, слышно, опустился, злой как черт, и все ищет, на ком бы сорвать свою злобу.

Я слушала, и странные противоречивые чувства обуревали меня. Солировало не злорадство. Скорее… жалость. Жалость к той девушке, к невинному ребенку, обреченному на насмешки, да и к нему самому, как ни парадоксально. Его чудовищная гордыня, его ненасытная жадность в итоге обернулись против него. Он так отчаянно хотел сына, продолжателя рода, а получил дочь, которую, я была уверена, тщеславие заставит его стыдиться и прятать от чужих глаз. А детям ведь больше всего на свете нужна любовь мамы и папы!

— Но и это еще не все! — торговец, довольный произведенным эффектом, как заправский актер обвел толпу медленным взглядом. — До столицы, ко всеобщему удивлению, дошли слухи, что бывшая жена его, миледи Маттэя, тут, в глухом Заречье, поместье возрождает! Мыловарню наладила! Говорят, даже сам парфюмер Отто с ней дело имеет!

Он посмотрел прямо на меня, и на его лице появилось подобострастное, заискивающее выражение.

— Так вот, молва-то говорит, что дракон ваш бывший… того… сильно недоволен. Униженный да злой, он, говорят, может и сюда дорогу вспомнить. Мол, как это так — она, брошенная им, тут процветает, а он… с эльфийскими ушками в придачу. Опасайтесь, миледи, — торговец многозначительно понизил голос, — уязвленное самолюбие — опаснейшая из змей.

Толпа зашумела. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но это был не страх. Нет. Это было ясное предчувствие бури. Бури, которую я, черт возьми, встречу стоя, с высоко поднятой головой и тем самым мылом в руках, если понадобится.

Лис шагнул ко мне ближе, настолько близко, что его плечо, твердое и надежное, почти касалось моего. От него исходило тепло, противостоящее внутреннему холоду.

— Начинается, — тихо сказал он, и в его голосе не имелось ни капли привычной насмешки, а была та же твердая, незыблемая готовность, что и во взгляде, когда он стоял между мной и разъяренным кабаном. Готовность стоять насмерть.

Я посмотрела на него, потом на смеющихся, ничего не подозревающих, беззаботно счастливых детей, на Бестию, грациозно спрыгнувшую с ветки и подошедшую тереться о мои ногис требовательным мурлыканьем, на лица односельчан — и не увидела на них страха. Заметила возмущение, сплоченность, даже злорадство.