Ювелиръ. 1811. Москва (СИ) - Гросов Виктор - Страница 7

— Много сломанных бутылок? — поинтересовался я, не отрываясь от сортировки.

Ефим Андреич отвечал уже охотнее.

— Зеленого стекла почитай весь ящик вдребезги, янтарного — добрая половина. В остальных коробах трещины пошли да горлышки поотлетали. Хрусталь вообще везли в особом ларце: пара рюмок в крошево, пробки побиты, один графин дал трещину по шейке.

— Пробки тащите сюда целиком. Горлышки с ровным сколом тоже сгодятся. Из донцев берите только тонкие. Сохранились ярлыки с красивой краской или сургучными печатями — откладывайте.

— Ярлыки-то на кой-ляд? — не выдержал приказчик.

— Понятия не имею. Потому и велю оставить.

Якунчиков издал тихий смешок. Татьяна внимательно наблюдала за моими руками. Кажется, девушку разбирает любопытство, почему два с виду идентичных зеленых осколка отправляются в разные тарелки.

— С виду же близнецы. Чем этот хуже?

Я поднес оба фрагмента к окну, поочередно пропуская через них свет.

— Смотрите на результат. Первый дает насыщенный цвет и четкий край. Второй способен только нагонять темноту. Для питейной посуды разница малая, для моей задумки — колоссальная.

Девушка склонилась, выискивая взглядом отражения на побелке. На стене действительно вырисовывались две непохожие тени: одна мутная, другая — с изумрудным контуром.

— Теперь ясно, — произнесла она задумчиво.

Именно этим Татьяна заработала еще пару очков в моих глазах. Человек просто вник в суть, либо решил докопаться до нее в процессе.

Очередь дошла до хрусталя. Половинка графинной пробки легла в ладонь. Одна сторона испорчена, зато три грани сохранились превосходно. Для преломления лучей самое то. Стоило повернуть ее к свету, как по стене метнулся отблеск, рассыпавшийся на веер неровных слепящих иголок.

Бинго. Именно в эту секунду размытая идея, зудящая на задворках сознания, наконец-то обрела форму.

Да, калейдоскоп, легкий поворот руки — и цветной мусор складывается в геометрию. Произносить вслух ее истинное название я благоразумно не стал. Бросаться терминами из другой эпохи вообще чревато, начнутся ненужные расспросы.

А как назвать? Узорная труба. Звучит вполне в духе времени.

Когда я спросил про осколок стекла, Татьяна раздала указания и послала за каким-то Степаном-резчиком. Вдобавок велела извлечь из закромов обломок зеркала и прихватить пару чистых стекол из витринных остатков. И только после этого девушка покосилась на отца.

Купец перевел взгляд с дочери на меня, затем на ящик со стеклянным кладбищем. Интригу я нагнал знатную, их до жути разъедало любопытство.

В ожидании мастера сортировка возобновилась. Прозрачный хрусталь удостоился отдельной мягкой ветоши. Увесистые донца пока ушли в резерв: фактура шикарная, но для будущей конструкции вес великоват. Горлышки отложил на потом ради интересного изгиба. Выжившие ярлыки приказал доставить в сухом виде, сургуч забраковал, в рабочую камеру он не пойдет из-за риска накрошить грязи.

Четверть часа спустя на подоконнике образовалась отборная россыпь. Стоило слегка провернуть хрустальную грань, подвести к ней янтарный фрагмент и добавить зелени, как на белой стене вспыхнуло цветовое пятно.

Явившийся резчик источал еле сдерживаемое недовольство. Степан был коренастый, крепко сбитый, с широкими ладонями и хмурым прищуром. Чужой затее он заведомо не доверял.

Принесенное со склада зеркало зияло глубокой трещиной в углу. Простая рама, потемневший задник, да плешивая амальгама по краям. Зато середина радовала девственной чистотой. Указав на приоконный стол, я велел уложить материал туда и запретил браться за резку без предварительной разметки. Степан смерил меня таким взглядом, словно калека в кресле только что потребовал причастить стекло перед смертью.

— Требуются три узкие полосы одинаковой ширины, — обозначил я задачу. — Зеркальная спинка без пятен, срез идеальный. Малейший скол внутрь не пойдет.

— А коли крошечный выйдет?

— Значит, получим крошечный брак.

Мастер хмыкнул, тем не менее спорить не рискнул. Провел стекольщицким алмазом первую линию. Стекло отозвалось правильным хрустом. Надлом вышел почти чистым, лишь один край дал маленькую крошку. Степан уже потянулся отложить полосу в годные, однако я придвинул ее к свету, демонстрируя серую рябь у самого конца.

— Надо бы переделать.

Он, кажется, обиделся. Чужой человек ткнул его носом в профессиональный промах. Второй кусок мастер вымерял дольше, линию вел подчеркнуто медленно. На этот раз грань легла как надо.

— Годится, — резюмировал я. — Срез прикройте узкой бумажной лентой. Амальгаму беречь от царапин, клеем не заливать.

Быстрый взгляд Степана стал менее колючим, сменившись настороженным уважением. Профессионал узнает коллегу по цеху дотошными придирками.

Якунчиков заложил руки за спину. Внешне купец сохранял спокойствие.

Комплект полос Степан добыл с четвертой попытки. Одну забраковал край, вторую подвело пятно на изнанке, третья вышла на миллиметр уже стандарта. Для ярмарочной поделки сошло бы за милую душу, в моем случае требовалась точность. Будущая картинка давно сложилась в голове. Малейший перекос непременно даст уродливое искажение, тогда как узор обязан выстраиваться безукоризненно.

С цилиндром возникла отдельная морока. Плотную бумагу принесли хорошую, зато клей оказался жидкой баландой, пустившей лист волной. Первый свернутый слугой корпус пошел винтом.

— В мусор, — скомандовал я. — Новый лист. Клей заварить гуще.

Слуга затравленно покосился на хозяина. Якунчиков демонстративно принялся рассматривать оконную раму, всем своим видом показывая: сегодня парадом командует барин с продырявленной ногой.

Татьяна оказалась ценнейшим помощником. Девушка фиксировала размеры, подавала и подсвечивала свечой края зеркал для проверки. Более того, она уловила принцип сортировки: зеленые черепки покоились отдельно от янтаря, хрусталь нежился в мягкой ткани.

Три зеркальные пластины легли внутрь треугольником, отражающей стороной внутрь. Угол зафиксировали тонкими деревянными распорками. Первая же примерка выявила кривизну: отражение рамы ломалось и кренилось вбок, словно труба перебрала вина. Заглянув в глазок, Степан выдал витиеватое ругательство и без дополнительных понуканий принялся подтачивать древесину.

Барская забава превратилась для него в экзамен на мастерство.

На дальнем конце мы оборудовали узкую камеру. Материалом послужила пара чистых стекол из витринных остатков. Зазор я оставил минимальный, дабы осколки свободно перекатывались, избегая сваливания в бесформенную груду.

Первый набор я, к собственному стыду, перегрузил деталями. Зеленый кусок, янтарный, хрусталь, белая крошка, красная точка с ярлыка и тончайший медный волосок от испорченной обвязки. На столе композиция выглядела интригующе. Внутри камеры она превратилась в непроглядное месиво.

Татьяна поднесла цилиндр к свету, провернула… Внутри замельтешила мутная каша. Никакой симметрии. Янтарь сожрал львиную долю света, хрусталь застрял в углу, красная бумага выдала кровавое пятно, а микроскопический дефект одного из зеркал прочертил серую полосу через весь хаос.

Труба молча перекочевала обратно в мои руки. Ох уж этот «первый блин».

— Разбираем.

Пришлось скомандовать полную выгрузку наполнителя на белый лист. Толстый янтарь полетел в сторону, следом отправился крупный зеленый фрагмент. Красную бумагу изгнали подчистую. Белую крошку заменили прозрачным стеклянным сколом. Хрусталь ограничили одной-единственной крошечной гранью. Медный волосок обрезали до состояния пылинки. Стекла камеры подверглись тщательной полировке, а стыки аккуратно запечатали сургучом. В финале конструкцию обернули темной тканью для отсечения паразитных лучей. Еще и подточили механизм изделия.

Степан без лишних вздохов заменил бракованное зеркало, уточнив ориентацию срезов. Теперь фундамент был заложен на совесть.

Вторая сборка продвигалась медленнее.

Картонный скелет усилили дополнительным слоем и обтянули тонкой кожей. На ближнем торце вырезали аккуратный глазок — узкое отверстие, защищающее зрачок от внешних засветов. Камеру посадили намертво. Осколков насыпали до смешного мало. На столе эта горстка выглядела жалко, однако внутри зеркального коридора любой избыток превращался в визуальный мусор.