Ювелиръ. 1811. Москва (СИ) - Гросов Виктор - Страница 6

В Москву следовало брать надежную охрану, а маршрут — перепроверять трижды. Задним умом легко возводить неприступные крепости.

В дверь постучали.

— Если принесли микстуру — ставьте на стол, — бросил я, глядя в окно. — Если пришли утешать — разворачивайтесь. У меня на это начинается изжога.

Появление Татьяны прервало самобичевание. На ней было темное домашнее платье, волосы аккуратно убраны. На принесенном подносе покоилась чашка, белая склянка, пузатый кувшинчик и тарелка со снедью. Девушка держалась чуть отстраненно, хотя ее взгляд прошелся по вытянутой ноге. Провела инвентаризацию?

— Утешать вас я не собиралась, Григорий Пантелеевич, — произнесла она, опуская поднос на столик. — Лекарь велел дать отвар, батюшка распорядился плеснуть туда вина. Я же принесла чай.

Я перевел взгляд со склянки на кувшинчик, затем на дымящуюся чашку.

— Ваш дом, смотрю, вооружился против меня.

— Отнюдь, кресло пока не приколотили к полу, хотя лекарь настоятельно советовал.

— Этот коновал нравится мне все меньше.

— Это у вас взаимное чувство. Он утверждает, будто вы лечитесь так, словно хотите убедить рану в том, что ее нет.

Татьяна пододвинула столик. Я потянулся сделать это сам, однако она оказалась проворнее. Сделав глоток, я оценил крепость и терпкую горечь. Отличный чай.

— Лукьян Степанович сильно занят?

— С самого утра на ногах. Посыльные бегают от лазарета, с почтового двора, с купеческих складов. Вам докладывают малую часть. Батюшка рассудил, что без особых причине не стоит вас беспокоить.

— Весьма заботливо.

— Я зашла избавить прислугу от ваших вопросов. Дворовые уже боятся дышать возле вашей комнаты. Один мальчишка божится, что вы посмотрели на него так, будто собрались разобрать на части. Благо, часте там кот наплакал.

Я глубоко вздохнул и выдохнул. Что-то и правда, я взвинчен.

Уголки ее губ едва заметно дрогнули.

— Вам требуется дело. — Подытожила Татьяна. — Увы, развлечь мне вас нечем. Разве что домашние неурядицы, да купеческие дела вам будут интересны.

Она опустилась на стул напротив, сложив руки на коленях. Я вежливо попросил составить мне компанию и мы мило беседовали о простейших бытовых вещах московского купечества.

— А седмицу назад на тракте перевернулись сани с товаром. — Татьяна картинно всплеснула руками. — Ящики размокли, бутылки побились, часть вроде цела, да должный вид потерян. Приказчики спорят: что пустить по бросовой цене, что выбросить, а что взыскать с кучера.

— Вино вытекло?

— Частично. Солома отсырела, ярлыки раскисли, сургуч посбивало. В отдельном коробе везли хрустальные образцы — рюмки, пробки. Им тоже досталось. Из-за хрусталя батюшка свирепствует пуще всего: он дорогой.

Да уж, не весело. Бой для торговца это синоним убытка. Я хмыкнул, так как для мастера стекляшки — материал. Осколок обнажает цвет, толщину, чистоту, крошечные пузырьки, внутреннее напряжение стекла, его способность преломлять свет. А уж тем более хрусталь. Каждая грань хранит крошечную правду о материале.

Моя рука с чашкой остановилась на полпути. Возникла безумная идея.

— Где держат эти осколки?

Татьяна прищурилась, уловив перемену в моем тоне.

— Часть сгрузили во дворе, часть снесли в кладовую. Перебирают, крупные фрагменты отдельно, мелочь в другую сторону. Видимо, чтобы приказчикам сподручнее было ругаться.

— Там найдутся чистые куски? Без грязи и молочной мути?

— Наверняка. Желаете взглянуть?

Я улыбнулся, в голове еще не сложилась готовая конструкция, мелькали углы, преломление лучей, цветная стеклянная крошка на черном бархате, зеркальные полосы, легкий поворот запястья. Идея из детства грядущего века.

Игрушка? Пожалуй, да. Или узор или иллюзия движения.

Татьяна молчала. За окном кто-то прикрикнул на конюха, хлопнула дверь. Мир продолжал вращаться без моего участия.

— Распорядитесь принести ящик, — попросил я. — Небольшой. Весь хлам тащить не нужно. Зеленое стекло, янтарное, уцелевшие куски хрусталя. Отдельно отберите графинные пробки, толстые донышки и ровные фрагменты. Заодно уточните у отца, есть ли мастер, умеющий аккуратно резать стекло.

— Стекольщик при складе имеется. И резчик, кажется, тоже. Батюшка держит таких умельцев.

— Отлично. Следом понадобится зеркало. Сгодится испорченная пластина или крупный обломок — главное, чтобы имелся ровный участок. Плюс плотная бумага, в идеале черная. Клей, обрезки кожи, сургуч и острый нож. Только не волоките все разом, иначе Лукьян Степанович решит, что я окончательно рехнулся.

Она поднялась и ловко подхватила поднос. Склянку с микстурой демонстративно придвинула ближе, пресекая любые попытки сослаться на забывчивость.

— Я отдам распоряжения насчет ящика. Убедительно прошу не вскакивать до моего возвращения. И дело тут не в вашем здоровье. Просто если вы сейчас свалитесь на пол, весь дом решит, будто это я довела вас своими разговорами.

Я улыбнулся.

— Девичью репутацию следует беречь. Обязуюсь не вставать.

Она прищурилась и хмыкнула.

— Мою — не обязательно. Батюшка и без того в курсе моего скверного характера.

Она вышла, тихо притворив за собой створку.

Я снова уставился в окно, раскладывая по полочкам замысел. Заставив себя допить остывший чай, я попытался не пялиться на дверь каждые полминуты. Получалось скверно, пальцы нервно поглаживали саламандру на трости.

С первого этажа донеслись голоса. Видимо, тару отыскали. Судя по интонациям, перспектива волочь битое стекло наверх к занедужившему гостю вызывала у персонала восторг, близкий к нулю.

Распахнувшаяся наконец дверь впустила целую делегацию. Впереди шествовала Татьяна, за ней вышагивал Лукьян Прохорович. Последним в комнату протиснулся бородатый приказчик с плотно сжатыми губами. Вся его физиономия выражала скорбь казначея.

Следом двое слуг водрузили на низкий приоконный столик небольшой деревянный ящик.

— Вот ваша забава, Григорий Пантелеевич, — произнес Якунчиков с улыбкой. — Дочь уверяет, будто это займет вас. Признаться, я заинтригован.

— Если выйдет полная ерунда, спишем все на помутнение рассудка от раны, — отозвался я.

— Убыток уже списали, — буркнул приказчик.

Внимание переключилось на этого хмурого типа. Именно с него следовало начинать работу.

— Как вас величать?

— Ефим Андреич.

— Послушайте, Ефим Андреич. Пока я лично не велю выбросить этот хлам, в нем еще ничего не умерло.

Бородач не смягчился. Откинутая Якунчиковым крышка явила разгром. Внутри перемешались зеленые черепки, толстое янтарное стекло, треснувшие донышки и сбитые горлышки со следами сургуча. Среди соломы и обрывков бумаги тускло поблескивали мутные крошки, пара хрустальных обломков да половина графинной пробки с неплохой гранью.

Аромат стоял самый что ни на есть сивушный.

Едва потянувшись к россыпи, я одернул руку.

— Чистая ветошь найдется?

Спохватившаяся Татьяна кликнула служанку. Буквально через минуту мне вручили пару кожаных перчаток, грубоватых для тонкой работы, зато защищающих пальцы. Отлично. Извлеченный на свет первый зеленый кусок оказался толстым и изогнутым, с предательским пузырьком по центру. Я поднял его к окну, он пропустил луч грязной болотной полосой.

Следующий фрагмент в виде края бутылочного плеча порадовал ровным цветом без малейшей молочной мути. Пошел в отдельную кучку. Третий кандидат, от донышка, манил янтарным оттенком, однако был толстоват. В моей идее такой кусок сразу сожрет весь свет. Отправился в сомнительные. Зато четвертый — с легким медовым отливом, подошел идеально.

Поначалу зрители просто молча глазели за процессом. Вскоре Татьяна догадалась придвинуть пустое блюдо под годный материал, а Ефим Андреич, кряхтя, организовал посудину под брак. Якунчиков фиксировал мое стремительное превращение из немощного постояльца в увлеченного своим делом мастера.

Любое ремесло начинается с отбраковки. Обывателям свойственно думать, будто ювелир сразу ищет лучшее. Чушь собачья. Первым делом профессионал отсекает все лишнее. Мутное стекло летит вон. Фрагменты с трещиной, дающей серый край, отправляются следом. Слишком темное откладывается, чересчур крупное ждет резки.