Ювелиръ. 1811. Москва (СИ) - Гросов Виктор - Страница 24

Ирония в том, что драгоценность для великой княжны можно создать без единого самоцвета. Дамы будут уверены, что внутри скрыт редкий камень, хотя там лишь оптика.

Я открыл глаза. Пустота на носу машины исчезла, ведь там, в моем воображении, уже расцветала «Идея».

Я схватил лист бумаги, который предусмотрительно захватил с собой, и сделал первый набросок. Линия поначалу выходила слишком женственной. Второй вариант напоминал ангела, снова мимо. Лишь на четвертой попытке волосы и плащ наконец слились в единый порыв.

Вот оно. Мирон рассматривал рисунок. Рядом я набросал упрощенную версию, плоский знак. Профиль, лучи, буква «А». Это задел на будущее. Если большая «Аврора» выстрелит, рынок потребует отголосков: брошей, накладок на сундуки, кабинетных безделок. Я подскажу Екатерине, как сделать это своим личным брендом.

Требовались материалы: латунь, медный лист, красное стекло и битое зеркало. Сажа, лак, кожа для прокладок и целый штат мастеров — от часовщика до литейщика. А еще терпение, очень много терпения.

Я насколько позволяла нога направился назад, чуть не столкнувшись с Фигнером. Следит и бдит, а я и не заметил.

Я направился в свою комнату. На столе покоилась промасленная тряпица со сталью Рябушкина, обрезки бумаги, засохшая капля сургуча и крошки пемзы у подсвечника. Рядом сиротливо стояла чашка с остывшим чаем. Опустившись в кресло, я вытянул ноющее бедро на низкую скамью и придвинул очередной чистый лист.

Отсутствие собственной мастерской раздражало. В Петербурге, я знал характер каждого напильника и мог вслепую нащупать нужную оправку. Одно короткое слово, и Прошка уже нес нужную мне мелочь. Мои петербургские люди понимали разницу между простым стеклом и тем, что не искажает свет. У Якунчикова же всё обстояло иначе.

Впрочем, богатый московский двор имел свои преимущества. Склады, приказчики и связи купца превращали город в одну огромную кладовую. Перо быстро забегало по бумаге, составляя перечень.

Латунь, желательно плотный желтый сплав без рыхлости и красных пятен. Томпак стал бы идеальным решением. Следом — медный лист для шаблонов, олово, стальная проволока и тонкие винты от часовщика. Для отделки нужны были кожаные обрезки, битое зеркало, красное и бесцветное стекло, сажа и спиртовой лак. Напоследок я вписал малый горн. А почему бы и нет.

Для работы мне требовалось несколько пар надежных рук: литейщик по мелкой пластике, чеканщик, полировщик, стекольщик и часовщик.

Я отодвинул список и вновь взглянул на эскиз «Авроры». В этих линиях еще не было изящества. Сильный наклон вперед, лучи волос, уходящие назад, полудиск солнца под ногами. Женственность — оставить. Лицо — намеком.

Стоит инкрустировать рубин — и двор будет обсуждать только его размер. Золото заставит их подсчитывать цену, а бриллианты лишь распалят придворную зависть. Моя цель была — заставить их смотреть на само движение, на символ женщины, имеющей собственный путь.

Наутро Якунчиков принял список. Он дважды перечитал пункты про битое стекло, но лишних вопросов не задавал, после истории с «узорной трубой» купец перестал считать стеклянный бой мусором.

Снабжение заработало быстро, через полчаса на столе появились первые образцы металла. Яркий обрезок оказался дешевой дрянью, надфиль сразу выявил рыхлость и красную пыль. Второй более скромный на вид образец порадовал своей плотностью. Металл шел под инструментом и не крошился, а после легкой полировки отозвался, благородным светом. Я отложил его как основу.

Вскоре стол заполнили остальные трофеи: медный лист с вмятиной, моток проволоки, седельная кожа, треснувшее зеркало и горсть осколков от аптекарских флаконов. А две связки часовых винтов, извлеченных из какого-то почившего механизма, завершили натюрморт.

Мирон Черепанов крутился рядом. Ему было интересно что я задумал, поэтому с разрешения Кулибина, который, кстати, и сам еле сдерживал любопытство, мальчишка вызвался помочь. Он обладал врожденным чутьем подмастерья, вовремя подавал ветошь, убирал или пододвигал свечу, когда на срез металла ложилась тень.

Началась отбраковка. Красное стекло капризничало, одни осколки сияли вином, другие чернели. Зеркало тоже подходило не каждое, у краев амальгама цвела пятнами, зато чистая середина была неплохой.

В моем воображении вещь уже обретала плоть. Главной проблемой оставалось серебрение. Обычная натирка давала дешевый блеск, а ртутное золочение я не рассматривал даже. Мне требовался тонкий слой, а значит — гальваника. Вольтов столб? Наверное, можно. Он не был секретом для этого века, серебряные соли тоже существовали. Проблема крылась в деталях, в грязи и слабом токе.

Первая проба провалилась, в чем я и не сомневался. Медь плохо очистили, и серебро легло неопрятными серыми пятнами. Я демонстративно положил испорченную пластину на видное место. Хороший брак — лучший учитель.

Вторая попытка выглядела приличнее, но металл приобрел мутный, немного молочный оттенок.

К третьей пробе атмосфера в комнате изменилась. Суета исчезла. Люди перестали хватать заготовки замасленными пальцами, воду принесли чистейшую, а вольтов столб пересобрали так как я его начертил на бумаге. Приоткрытая створка окна впускала морозный воздух, разгоняя тяжелый дух растворов.

Я сидел почти неподвижно, сжимая набалдашник трости. Работать чужими руками — изощренная пытка для профессионала. Ошибку видишь за секунду до того, как рука исполнителя дрогнет.

Наконец, на третьей пластине серебро легло как надо. Я поднял ее к окну. Январское солнце скользнуло по металлу отблеском без мути.

Это был достаточный результат. Пусть слой лег не так безупречно, как мог бы в моей петербургской мастерской, для текущих целей его качества хватало. Наступило время заняться силуэтом.

Размер я определил примерно с ладонь. Слишком массивная фигура подавила бы собой перед, а крохотная — затерялась бы в дорожной грязи. Особенной заботы требовал центр тяжести. Чтобы конструкцию не раскачивало на колдобинах, я сместил основную массу вниз, к полудиску. В моем времени это назвали бы расчетом динамических нагрузок.

Мирон сортировал часовые винты, изредка пододвигая свечу к моим наброскам.

К вечеру доставили воск. Смешивая разные составы у жаровни, я добивался нужной пластичности. Комнату наполнил тяжелый дух смолы и копоти.

Работа в материале началась с основания-солнца. Фигура должна была вырастать из него органично, лишая зрителя ощущения, что перед ним обычная статуэтка на подставке. Постепенно из воска поднялась основная масса. Сверху силуэт напоминал стремительную каплю: сжатая передняя часть и расходящиеся веером лучи. Профиль я проработал в последнюю очередь, сохранив только строгость линий. Екатерина узнает себя не в зеркальном сходстве, а в транслируемой силе. Да, я решил взять ее за основной прототип. Уж личник смогут разглядеть. Надеюсь она простит меня за шалость.

Больше всего времени отнял плащ. Несколько попыток ушло в брак, пока я не добился нужной формы лучей, способных ловить свет каждым ребром. На гладком воске свечное пламя лежало бесформенным пятном, но на правильно выведенных гранях оно вспыхивало узкой полосой.

Для «красного огня» я предусмотрел место там, где лучи сходились с полудиском. Я долго думал как сделать лучше, мне было интересно создать оптическую иллюзию: сочетание красного стекла, зеркальной подложки и оловянной фольги в темной полости. Свет, входя внутрь под определенным углом, должен возвращаться искрой. Настоящее пламя зари не обязано светить каждому встречному, как бы высокопарно это не звучало.

К ночи восковая модель была закончена. Установив ее на деревянную подставку, я заставил Мирона медленно обносить фигуру свечой. Блик скользил по лучам, цеплял строгий профиль и рассыпался на основании. В этом объекте жил напор. Даже неподвижно стоя на столе среди мусора и обрезков, «Аврора» продолжала свое движение.

При взгляде сверху читалась идеальная капля — получилось. Даже то как спереди лучи складывались в зашифрованную литеру «А» — и то получилось.