Ювелиръ. 1811. Москва (СИ) - Гросов Виктор - Страница 13

Люди всегда требуют одного виновного, желательно с факелом в руке. Но большие катастрофы редко бывают такими аккуратными.

Город горит от тысячи прежних решений: где поставили склад, как хранили сено, кто держал ключи, куда дели пожарную трубу, кто выпустил колодников, кто бросил раненых, кто оставил бочки, кто решил, что «авось обойдется». Потом приходит чужая армия и все эти маленькие глупости складываются в один огромный ад.

Наполеону тоже достанется не то, на что он рассчитывал. Он хотел политической развязки: войти в Москву, дождаться переговоров, вынудить Александра к миру, а вместо этого получит пустой и непригодный для зимовки город. Пожар будет таким, что Наполеону придется покидать Кремль и уходить в Петровский дворец. Французы проведут в Москве чуть больше месяца, армия будет терять дисциплину.

Только мне от этого знания легче не становилось.

Да, пожар Москвы станет частью гибели Наполеона в России. Да, стратегически оставление города сохранит армию. Да, с точки зрения большой истории Кутузов окажется прав.

Но я не мог думать о Москве только как о стратегической клетке на карте. Или мог?

— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю.

За дверью вдруг послышались быстрые шаги. Лодыгин шумел иначе, значит это был не он. Шаги были сбивчивые и торопливые.

Якунчиков поднялся. Татьяна тоже повернулась к двери.

Створка распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся слуга с красным от мороза лицом.

— Беверлей… Не один…

Память возвращалась обрывками, воспоминания распадались на куски.

Сквозь хрип надсаженного дыхания пробивался людской говор. Голоса то приближались, то отдалялись. Воздух лез в легкие, цепляясь за что-то внутри, а наружу вырывался облачком, оставляя на губах железистый привкус. Распоротый бок изводил тупой болью, а плечо горело огнем.

Открыв глаза, Иван уставился в висящее над лицом серое пятно. Закопченный потолок явно принадлежал незнакомому месту, постоялому двору или убогой лечебнице. Сочившаяся сквозь слюду оконца зимняя хмарь делала обстановку еще более грязной, высвечивая стол у стены и медный таз.

В глаза бросились лезвие ножа, щипцы и кривая игла.

Жив. Попытка повернуть голову отозвалась резью в затекшей шее, боковое зрение выхватило из полумрака чужие пальцы. Наверное, они делали нужное дело: прижимали ткань, стягивали края раны, тем не менее касания оставались настораживающими.

Внезапно за стеной половица по-особому скрипнула под сапогом. Сработала старая служивая выучка, человек у входа топчется иначе, чем у печи. Сперва короткий шаг, затем второй, приглушенный переговор. Из неразборчивого бормотания стало ясно, что кто-то настойчиво рвался внутрь.

Рука рефлекторно дернулась, скользнув по насквозь пропитавшейся ткани. Пальцы искали рукоять пистолета или засапожный нож, а за неимением оружия попытались вцепиться в край топчана, чтобы подтянуться. Тщетно. Отяжелевшее тело отказывалось подчиняться хозяину.

Подобное бессилие пугало. Обычную рану можно стерпеть, покуда конечности гнутся. Но сейчас он валялся колодой, предоставляя право охранять порог посторонним.

Тут распоряжались чужие люди. Вынужденная бездеятельность рождала внутри ярость на собственную немощь. До косяка было рукой подать, однако он не мог сделать и шага.

— Тише, мил человек. Куда тебя несет? — склонился над ним размытый силуэт.

Известно куда. На пост.

Пересохший, распухший язык отказался ворочаться, превратив вопрос о судьбе Григория в жалкое сипение. Жив ли барон? Смог ли уйти? Приняв этот хрип за жажду, сиделка сунула ему в зубы ложку с тепловатой водой. Едва первая капля скользнула в горло, спазм сотряс грудную клетку удушливым кашлем. Пространство перед глазами пошло мутными кругами, стены лазарета дрогнули.

В коридоре снова возникла возня. Приглушенные голоса спорили, один из визитеров настойчиво набивался внутрь. Причем действовал этот человек вкрадчиво, пуская в ход лесть, упоминая чины и бумаги. Таких проныр Иван всегда опасался.

Раздался басовитый отпор. Какой-то купец или отставной служивый крепко осадил незваного гостя, оттирая чужака прочь. Несмотря на эту подмогу, Иван снова попытался вскочить.

Сильные руки вжали его обратно в солому.

— Лежи. Там свои.

Звучало это успокаивающе, хотя доверия не вызывало. Товарищи по оружию запросто могут отвлечься, отойти по нужде или упустить из виду угрозу, переключив внимание с дверей на окна. Повидав на своем веку всякого, Иван твердо усвоил, что наличия «своих» недостаточно.

От натуги дыхание сбилось, по краям зрения поползла чернота. Сдаваться было рано.

Сама по себе старуха с косой его не страшила. Она грелась с ним у бивачных костров, поджидала в пороховом дыму и в заснеженных оврагах. Настоящий ужас внушала собственная бесполезность в момент приближения вражеских шагов.

Судьба барона продолжала терзать разум немым вопросом. Сквозь звон в ушах Ивану чудилось раздраженное распекание кого-то в коридоре. Послышалось, будто кто-то говорит о том, что Григорий Саламандра требует охранять Ивана как зеницу ока. Выходит, жив здоров.

Сознание судорожно пыталось выстроить события в единую цепь. Засада, скрежет полозьев, выстрел. Он сам, заслоняющий господина. Затем замелькали картинки: алый снег, искаженные лица прохожих, тряска. Дальше память обрывалась, сохранив лишь отголоски баронского крика: Григорий швырял деньги и пробивал дорогу с присущей ему пробивной силой.

Потом тьма. Лазарет. И снова косяк, за которым рыщут чужаки.

Новый скрип досок заставил все тело сжаться в пружину быстрее, чем мозг осознал опасность. Шаг был крадущимся, иным, чем прежде. Кто-то замер у самого входа, мягко положив ладонь на железную скобу.

Рванув вперед, Иван сгреб непослушными пальцами дерюгу. Грудь захлебнулась огнем, серый потолок разлетелся на тысячи черных брызг. Рядом зазвучала брань, сиделка вцепилась в его здоровое плечо, силясь удержать на месте.

Уговоры пролетали мимо ушей.

Он вспоминал, как позади дышал Григорий. Надо выстоять. Заблокировать проход. Собственное тело превратилось в дубовый засов, преграждающий путь убийцам.

В лазарете его прижали к доскам. Воздух покинул легкие, возвращаясь мелкими, судорожными глотками.

Проваливщегося в забытье Ивана обступила тьма. Рядом сипло кашляли, вполголоса матерились. Больничная каморка забылась, Иван вспомнил события еще более дальние.

Походная зимняя ночь. Подобная стынь пальцами забирается под ворот, размягчает сухарь в кармане и без всякой причины делает людей злее. В этакую погоду служивый размышляет о простых вещах: где бы присесть, чем замотать шею, цела ли за голенищем ложка и скоро ли поднесут горячее. Всякий же рассуждающий о великих свершениях и славе наверняка либо пьян, либо пороху не нюхал.

В ту пору Иван был моложе и словоохотливее. Слыл парнем компанейским: мог отшутиться, мог крепко сцепиться языками с соседом из-за теплого места у костра, еще не привыкнув беречь слова.

Младшой брат, Митька, сызмальства обладал дурным талантом оказываться в самом пекле любой дворовой заварухи, будь то драка или пожар. Двигала им жажда справедливости и полная неспособность пройти мимо чужой беды. Заметят, что старшаки бьют мелкого, тут же ввяжется. Завопит провалившийся в полынью теленок — уже летит на помощь. Стоит кому поспорить о речном броде, сорвет шапку, попрется первым, да еще и обернется с веселой рожей, призывая смотреть, как надо.

Иван же постоянно его вытаскивал. Вот из ледяной воды вытащил, заработав себе простуду, пока спасенный Митька выбивал зубами дробь у печи, радуясь, что почти добежал до цели. Вытаскивал и из бесконечных потасовок, поскольку младший свято веровал в превосходство кулаков. Иван вытаскивал его из-под тяжелых кулаков обозленных мужиков, которым Митька имел неосторожность дерзить.