Ювелиръ. 1811. Москва (СИ) - Гросов Виктор - Страница 12

Кусок отправился в сторону.

— Не подходит для моих задач.

Продавец недовольно сдвинул брови:

— Деталь нарезана из одной партии с первой.

— Верю на слово. Поведение же металла отличается. Сносно для кухонного тесака, приемлемо для пружины. Прецизионная механика подобной разности плотностей не прощает.

Эх, Толя, понесло тебя. Думаю, что мало кто меня понял.

Над столом зависла рука Шперлинга.

— Дозвольте.

Подцепив край ногтем и изучив срез на просвет, немец вернул образец.

— Прав Григорий Пантелеевич.

— У вашего брата-немца любая железка способна философствовать. — буркнул Рябушкин.

Третий номер продемонстрировал посредственные результаты. Сохраняя спокойствие, я подробно изложил причины отбраковки, избегая менторского тона.

Стадия торгов вымотала силы, хотелось плюнуть на все это, но этот народец не поймет, если взять без торга. Рябушкин уперся, выбивая жирный аванс за доставку всей связки. Якунчиков согласился ссудить деньги. Хитрый Куманин промолчал, это я потом понял, что только у Рябушкина была качественная сталь, что мне была нужна, вот они и не влезали со своим товаром. Странные люди, могли бы и не собираться. А может Якунчиков искал повод для знакомства? Или я чего-то не знаю?

Десерт сопровождался рассказами про забавные момент из жизни купцов.

Выпроводив визитеров, я задержался в опустевшей столовой. Физическая оболочка молила о покое, а мозг яростно просчитывал необходимое колчество материалов для десятка снайперских винтовок.

Вернувшийся с крыльца Якунчиков притормозил возле меня.

— Согласитесь, Григорий Пантелеевич, время за столом мы провели с огромной пользой.

— Да, спасибо.

Зашла Татьяна и жестом приказала лакею придвинуть кресло ближе к каминной решетке. Приняв заботу как должное, я улыбнулся девушке.

На скатерти тускло отсвечивала английская полоса Рябушкина. Купец оставил болванку. Погладив холодный срез большим пальцем, я ощутил давно забытый укол рабочего нетерпения. Я сидел у камина и пытался расслабиться. Тщетно, мысли возвращались к Ивану и Фигнеру. Последний должен был быть здесь, в Москве. Нужно будет навести справки о его местонахождении.

На следующее утро у Якунчикова на столе образовался натюрморт из трех предметов, позволяющий при должной смекалке предсказать будущее: узорная труба, лист с калькуляцией пилотной партии и промасленная тряпица с отобранной английской сталью.

Взгляд хозяина дома лучился удовлетворением.

— Удивительный вы человек, Григорий Пантелеевич, — произнес купец, придвинув к себе расчеты Семена. — Заявляетесь ко мне израненным беглецом. Заставляете весь дом сортировать битые бутылки, спорить о сафьяновых футлярах, призвать стекольщика, кожевника, приборщика и еще торговцев металлом.

С последним он перегнул, как мне кается. Мог бы сразу с Рябушкиным свести.

Вытянув конечность, я постарался устроиться поудобнее, выходило скверно.

— Но я рад, что встретил вас, — он прищурился. — А может переберетесь к нам навсегда?

— Вы о чем?

— В Москву.

Я воззрился на него. Купец методично раскладывал передо мной перспективы. Обещаясь помочь в любых начинаниях. В этот момент вошла Татьяна с подносом чая. Она внимательно слушала и не показала вида, что ей интересно, хотя руки у нее подрагивали. С чего бы это?

— Клоните к открытию собственной лавки? — я натянуто улыбнулся.

Якунчиков недовольно поморщился.

— Лавки вам не к лицу. Может мануфактура? Будет своя комната, стол, учетная книга, металлы.

Я старался не усмехаться. Уверен, что Якунчиков навел справки обо мне и примерно представляет мое финансовое состояние. Хотя, вряд ли, иначе знал бы и про тверской завод и про гранильную фабрику и про иные проекты. Видимо, считает все это слухами. Но в целом, здравый смысл в его словах присутствовал.

Меня же больше всего вдруг озаботила Москва. Это же город бесконечных складов, подвод, купеческих династий и реального богатства.

И да, это город, обреченный стать гигантским погребальным костром всего через год.

Я знал точную дату этого ада. Открывать здесь дело глупо.

— В чем загвоздка? — прищурился Якунчиков.

Он уловил мою заминку. Подобные дельцы отлично улавливают настроение на уровне интуиции.

— Слишком заманчивое предложение.

— Выгода не всегда таит в себе подвох.

— Таит, если бросаться в омут.

— Чего опасаться? Людской зависти? Она неизбежна.

— Зависть я переживу, — сказал я. — Зависть хотя бы понятна. Меня другое беспокоит.

Якунчиков прищурился.

— Что именно?

Я посмотрел на Татьяну. Она разлила чай и пододвинула чашку ко мне.

— Москва, Лукьян Прохорович, слишком богата, много здесь товара, складов, людей, подвод, денег. Тут люди живут так, будто завтра все будет по-прежнему.

— А завтра, по-вашему, по-прежнему не будет?

Как же ему сказать, чтобы потом не выглядеть глупцом?

— Вот в этом и беда. А что, если война все-таки случится?

Купец не сразу ответил.

— С Наполеоном?

— А с кем еще? Тариф ударил по французской торговле. Ольденбург задел государеву родню. Блокада душит всех, кто привык возить товар не по указке Парижа. Наполеон не любит, когда его порядок обходят. Император тоже не может вечно делать вид, что Россия будет жить чужими запретами. Пока все улыбаются. А если не удержатся?

— Вы говорите как человек, который ждет дурного.

— Я всегда стараюсь быть готовым к худшему.

За стеной что-то грохнуло. Потом раздался возмущенный голос:

— Я не намерен лежать, как куль с овсом!

Я прикрыл глаза. Лодыгин, давно его не было слышно, и дом, видимо, успел расслабиться.

За стеной послышался голос прислуги. Лодыгин отвечал громче, чем позволяли приличия. Слова разобрать было трудно, но общий смысл угадывался, молодой дворянин считал себя вправе идти куда угодно, а все остальные были призваны восхищаться его стойкостью.

Якунчиков поморщился.

— С таким характером он или далеко пойдет, или недолго.

— Одно другому не мешает.

Татьяна не удержалась от улыбки, но сразу снова стала серьезной.

— Вы хотите сказать, что если война начнется, Москва окажется в опасности?

Я нахмурился. Весь этот разговор я начал чтобы купец сберег свою дочь. В итоге сам себя загнал в ловушку. Все, не буду больше так делать. Чем ближе 1812 год, тем больше будет таких желаний.

Я вздохнул.

— Люди, которые вчера торговались за копейку, завтра станут хватать все, что можно вывезти. Они просто испугаются. Начнется хаос.

Ох, Толя, закапываешься.

Якунчиков молчал.

— И что же, всякому купцу теперь лавку досками заколачивать?

— Нет, не заколачивать. И не бежать конечно. Но если у вас есть возможность заранее решить, где будет семья в случае большой тревоги, лучше решить сейчас, а не когда все ринутся на дороги.

Татьяна нахмурилась, ее отец тяжело вздохнул.

— В Петербург?

— Если там есть надежный дом. Или к родне, где меньше суеты. Да хоть временно, под приличным предлогом: здоровье, визит, родня, что угодно. Война может не начаться. Но если начнется, подготовленный человек будет спокойнее переносить тяготы.

За стеной снова раздался стук. Купец провел ладонью по бороде.

Он посмотрел на дочь. Взгляд у него был тяжелый. Человек впервые представил собственную дочь среди московской давки.

А ведь я запомнил дату. Наполеон войдет в Москву 14 сентября 1812 года. Из 270 тысяч жителей в городе останутся тысячи гражданских, а также множество больных и раненых русских солдат.

Я представлял это и не мог отделаться от мерзкого чувства. Пустые дома и лавки, брошенные вещи. Люди всегда думают, что в бегстве возьмут главное. А потом главное оказывается в том, кто не успел уйти.

В Москве останутся раненые, люди, которых не вывезли. Город станет для них ловушкой.

А потом будет пожар, грязная часть нашей истории. Кто сжег Москву? Русские? Французы? Случай? Ростопчин? Мародеры? Может солдаты, которым надо было греться и готовить пищу в пустом деревянном городе? Ответ, думается, как всегда не столь очевиден, вероятно, всего было понемногу. Известно, что Ростопчин думал о поджоге и распоряжался уничтожать некоторые казенные запасы, при оставлении города пожарные средства были вывезены или приведены в негодность, а порядком и не пахло. При этом хаос тоже делал свое дело.