Ювелиръ. 1810. Екатерина (СИ) - Гросов Виктор - Страница 21

Опустившись в кресло после долгого, оценивающего взгляда, хозяин кабинета выдохнул.

— Что случилось?

— Ночью в доме мадам Элен произошел пожар.

Сперанский поморщился. Ночной пожар в доме Элен давал слишком щедрую пищу для сплетен. К полудню половина столичных гостиных будет перемывать кости погорельцам, выясняя, кто присутствовал на вечере, с кем сидел, кто прыгал из окон в неглиже, а кто просто безбожно врет. Эта пошлая история грозила серьезно засорить голову.

Скрывать ценность Элен даже от самого себя было бессмысленно. Их связь стоила дорого. Ее тщательно скрываемый ум позволял ей слушать собеседника с таким искренним вниманием, что тот добровольно выбалтывал лишнее. Она цепко ловила детали, отличая пустое бахвальство от случайной оговорки. Ее салон служил ласковой ловушкой. Заглянув туда ради отдыха и сбросив вместе с тяжелым мундиром бдительность, гости неизбежно оставляли хозяйке часть своих секретов: случайно брошенное имя, свежий слух, верно угаданный интерес или крошечную ниточку, способную размотать клубок чужих интриг.

Из-за всего этого пожар выглядел крайне досадной помехой.

Тем не менее, в первые секунды Сперанский оценил случившееся сугубо как бытовую неприятность, требующую срочной починки. Деревянный Петербург горел регулярно. Пьяные лакеи роняли свечи, прислуга путала заслонки, печи трещали по швам. Вдобавок женщины, живущие на виду у полусвета, всегда притягивали скандалы и дураков в равных пропорциях.

— Сама жива? — коротко бросил он.

— Жива.

— Кто еще?

— Большинству гостей удалось выбраться. Вечер затянулся, поэтому внутри оставалось много людей: музыканты, посетители, прислуга, кучера во дворе.

Такой расклад немного обнадеживал. И все же лоб Сперанского прорезала морщина. Большое количество свидетелей означало сотни случайных пересказчиков. К обеду город будет смаковать поименный список присутствовавших, переключив внимание с самого факта пожара на тайные связи вокруг салона. Мелкая досада перерастала в угрозу.

— Как загорелось?

— Очагов оказалось несколько, ваше превосходительство. Огонь занялся одновременно в разных местах: на лестнице, в задней части особняка и рядом с хозяйственными пристройками, дом вспыхнул быстро.

Сперанский вскинул глаза на собеседника.

— Это как?

— Видимо кто-то рассчитывал на усталость прислуги после долгого вечера. Шумный двор мешал сразу разобрать беду. К тому же… один из путей отхода оказался завален еще до подхода пламени.

Кто-то решил проверить на прочность всю выстроенную вокруг Элен систему. Сперанский медленно откинулся в кресле.

— Пожарная команда?

— Прибыла с опозданием. Сначала тушить бросились дворовые, соседи и караульные, лишь затем подняли положенные службы. Полиция тоже присутствовала.

Картина укладывалась в реалии медлительного Петербурга. Ночной пожар сначала собирал зевак, а службы подтягивались следом, действуя сумбурно, зато с привычной к огню сноровкой.

— Кто находился внутри из тех, кто для меня важен?

Лишенный всяких интонаций вопрос прозвучал угрожающе.

— Граф Толстой, — немедленно отозвался докладчик. — И Саламандра.

Сперанский еще сильнее нахмурился. Цепкий, не брезгующий грязными тропинками Толстой приносил огромную пользу. Задеть графа можно, но добраться до него всерьез мешала глубокая укорененность в высшем свете, способном защищать своих с помощью полувзглядов. Элен оставалась тонким, опасным инструментом — ударить по ней мог лишь тот, кто точно знал цену ее тайн.

Григорий… Вот где крылась самая уязвимая деталь.

Сперанский давно замечал, что Саламандра перерос амплуа диковинного мастера. Он слишком часто терся возле потенциально крупных дел, слишком глубоко вникал в суть вещей и слишком легко проникал в кабинеты, закрытые для людей его сословия. Сочетание невероятной пользы и полной беззащитности делало его идеальной мишенью. Лишенный родовой брони, высоких чинов и прочного юридического статуса, Григорий до сих пор избегал беды лишь чудом. И это «чудо» звалось командой его людей во главе с графом Толстым. Раньше управлять талантливым самородком без официального положения было удобно — направлять, осаживать, защищать без лишнего шума.

В любой другой день эта удобная мысль еще имела бы право на существование, но не сегодня.

Повертев в пальцах кулибинскую ручку, Сперанский положил его обратно на стол. Отсутствие малейшей дрожи в руках всегда выдавало его крайнюю степень ярости.

— Кто уже знает?

— Слух уже разлетелся. Яркое пламя, толпа свидетелей… Скрыть ничего не удастся. К полудню город пересудит всех погорельцев поименно.

Сперанский едва заметно кивнул — ожидаемый итог. Огонь во время званого вечера превращает трагедию в театральную постановку. Город обожает смаковать порванные чулки, выскочивших из окон господ и людей, оказавшихся не в том доме и не с той женщиной.

Здесь крылась вторая цель поджога: огонь бил по всему узлу связей. Прикрыв глаза, Сперанский анализировал. Месть ревнивца или выходка случайного подлеца исключались. Слишком правильно выбранное время, точное место и крайне выгодные последствия говорили о тщательной задумке. Кто-то прощупывал его возможности, его тайные нити, минующие гербовую бумагу и официальные рапорты.

Успешный удар выдавал в нападавшем самоуверенность или расчет на запоздалую реакцию. Подобное допущение откровенно оскорбляло.

Сперанский принялся выискивать заказчиков.

В первую очередь под подозрение попадали противники его реформ, искренне считавшие хаос естественным состоянием России. Этим деятелям вполне хватило бы средств оплатить грязную работу, разыграв затем невинное удивление.

Иностранный интерес тоже следовало учитывать, исключив примитивные сценарии с бегающим по Васильевскому острову французским засадным отрядом. Чужие посольства действовали тоньше. Их люди давно прислушивались к у новым российским возможностям — от заводов до непривычных союзов между двором, армией и ремесленниками. Удар по тихому салону выглядел блестящим ходом.

Следом шли придворные группировки. Тонкая улыбка тронула губы Сперанского. При дворе предпочитают бить чужими руками, выставляя жертву виноватой. Идеальный сценарий: устроить грязь, а после невинно вздыхать о досадном пожаре в доме известной дамы. Результат будет достигнут без малейшего риска.

Наконец, существовал еще один враг: старый мир, почуявший угрозу. Это противники тех, кто строит машины, считает, меряет и сокращает путь от замысла к воплощению без оглядки на дворянские привилегии. Само существование таких самородков, как Кулибин или Григорий, приводило родовую аристократию в бешенство, напоминая, что истинный ум не нуждается в дозволении родословной.

Открыв глаза, Сперанский понимал, что решение уже принято, осталось лишь озвучить его.

Пока Саламандра числится редким мастером, его легко растоптать через сословные ограничения или любой формальный повод. Мещанское происхождение превращало его в слабейшее звено, несмотря на все попытки Сперанского оградить своего человека.

Подойдя к окну, Сперанский отодвинул край шторы. Сырой Петербург нехотя светлел. Простучали колеса первой подводы — город просыпался, еще не ведая, какое блюдо ему приготовили на день.

Мысли текли быстро. Никакого шума. Скандал станет подарком для врага. Полиции следует дать обычный ход, сохранив для профанов иллюзию банального пожара. Толстого необходимо негласно пустить по грязному следу: пусть ищет тех, кто заранее знал расписание гостей Элен, расположение карет и удобные пути отрезания лестниц.

Это первый шаг. Второй был важнее.

Григория пора вытаскивать наверх по-настоящему.

Привычные милости, щедрые дары или покровительственные хлопки по плечу утратили смысл. Оставляя его в статусе «удивительного самородка», Сперанский рисковал в любой момент потерять его как случайную жертву. Природу положения Саламандры требовалось менять в корне.

Баронский титул. Императрица сама затеяла это, он всего лишь поможет идее воплотиться. Вдобавок — армейское звание особого свойства. Через Барклая это легко провести под видом военной необходимости. Узаконенный двором и армией, Саламандра перестанет быть странным мастером при сильных людях, превратившись в человека государевой службы. В конце концов, не зря же Сперанский знакомил Барклая с Григорием.