Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 24

Тишина в кабинете длилась несколько секунд. За стеной кто-то прошёл по коридору, скрипнула половица.

— Согласен, — сказал я.

Беликов чуть приподнял брови.

— Быстро вы.

— А что тут думать? Если метод опубликуют хоть так, он начнёт работать. Люди перестанут терять зубы. Чья фамилия будет первой, мне безразлично.

Это было не совсем правдой. В глубине души небезразлично… ну и черт с ней, с этой глубиной. Из всех возможных вариантов этот оставался единственно рабочий. Тут не до уязвленного самолюбия.

Беликов кивнул.

— Хорошо. Тогда соавтор должен быть из наших, из врачей лечебницы. Связываться с кем-то посторонним рискованно. Мало ли что.

— Разумно.

— И ещё одно. Одной статьи мало. Нужен публичный доклад. Например, на заседании Хирургического общества Пирогова. Оно, кстати, будет через несколько дней. Причём соавтор должен не просто прочитать текст, а отстаивать метод. Вопросы посыпятся градом. Скептики будут. Очень многие настроены недоброжелательно ко всему новому, особенно если оно приходит из маленькой городской лечебницы, а не из академической клиники. Проклятый «табель о рангах»…

Беликов снял очки, протёр стекло.

— Может быть, тогда все-таки вы сами? — спросил я. — Вы старший врач, вас знают. Вашему слову будет больше веса.

Он покачал головой.

— Я бы с удовольствием, Вадим Александрович. Но нет. Моя принципиальная позиция, я ведь уже сказал. Я ваш начальник. Если я ставлю своё имя на работу подчинённого, это выглядит так, будто я присвоил чужой труд. Неважно, что вы сами предлагаете. Со стороны это будет выглядеть именно так, и я не хочу давать повод. Да и если вы думаете, что я для той профессуры большой авторитет, то очень заблуждаетесь.

— А кто тогда?

Беликов встал.

— Давайте соберём всех и поговорим. Решать нужно вместе.

Через несколько минут собрались все.

Беликов коротко все объяснил. Есть приём восстановления дыхания, который Вадим Александрович продемонстрировал на практике. Приём нужно описать и опубликовать в виде статьи в медицинском журнале. Перед публикацией или одновременно с ней необходим доклад на заседании Хирургического общества. Дмитриев не имеет врачебного статуса и не может ни опубликоваться самостоятельно, ни выступить. Нужен соавтор из числа врачей лечебницы, который возьмёт на себя и статью, и доклад.

— Вопрос простой, — закончил он. — Кто готов?

Лебедев ответил первым. Откинулся на спинку стула и покачал массивной головой.

— Не моё, Александр Павлович. В науку меня не тянет. По молодости пробовал, писал один отчёт для Общества русских врачей, так его разнесли на в пух и прах. С тех пор зарёкся. Руками работать умею, а вот языком перед учёной публикой молоть, нет уж, увольте. Без меня.

Беликов перевёл взгляд на Кулагина. Тот покраснел. Румянец пошёл от шеи вверх, залил щёки, добрался до ушей.

— Я бы взялся, Александр Павлович, но доклад… Публичное выступление. Ещё в академии я терялся перед аудиторией. Не могу. Стою, и язык отнимается. На четвёртом курсе представлял работу, так профессор меня посадил на середине, потому что я замолчал и три минуты просто стоял, глядя в стену. Вопросы мне начнут задавать, а я…

Он не договорил и развёл руками.

Остался Веденский. Худой, бледный, нервный, с вечно аккуратным, почти студенческим видом. Двадцать девять лет, как мне показалось, самый образованный из ординаторов. Он посмотрел на меня, потом на Беликова.

— Я согласен, — сказал он тихо. — Но мне очень неловко. Метод принадлежит Вадиму Александровичу. Не мне. Публикация под моим именем, пусть и с его фамилией вторым номером, это… Я понимаю необходимость, но всё-таки.

Беликов ответил ровным голосом.

— Борис Михайлович, деваться некуда. Для Дмитриева это единственный путь. Либо метод будет описан так, либо не будет описан вообще. И пациенты продолжат терять зубы.

Веденский постоял ещё секунду, кивнул.

— Тогда я берусь. Это будет полезно для всех.

Он повернулся ко мне.

— Вадим Александрович, когда вам удобно будет сесть за текст? Я в принципе, как мне кажется, суть понял, могу сделать сам.

— Когда вам удобно, тогда и начнём, — ответил я. — Но прежде чем писать, нам нужно еще кое-что обсудить. То, что вы видели, это не весь метод.

Все посмотрели на меня с недоумением.

— Не весь? — переспросил Беликов.

— Нет. Я показал только первую часть — восстановление проходимости дыхательных путей. То есть запрокидывание головы, выдвижение нижней челюсти, открывание рта. Так сказать, тройной приём.

Я взял лист бумаги и карандаш. Нарисовал в профиль голову с открытым ртом, провёл линию от губ к гортани. Рисую я, прямо скажем, на троечку, но сейчас этого вполне достаточно. Народ поймет.

— Смотрите. Когда человек без сознания, мышцы расслабляются. Корень языка падает назад и перекрывает заднюю стенку глотки. Вот здесь, — я заштриховал участок. — Воздух не проходит. Тройной приём убирает язык от стенки и открывает трубу.

— Это мы видели, — кивнул Беликов. — А еще что?

— А вот что. Тому пациенту повезло. Он был без сознания, но дышал. Язык запал, дыхание остановилось, я открыл дорогу воздуху, и он задышал сам. А если не задышит?

В кабинете стало тихо.

— Утопленник, — продолжил я. — Угоревший. Отравление хлороформом при наркозе. Удушение. Человек не дышит. Вы запрокидываете ему голову, выдвигаете челюсть, открываете рот. И ничего не происходит. Потому что дышать некому. Лёгкие стоят.

Веденский покрутил головой.

— И что тогда?

— Тогда нужно дышать за него. Вдувать воздух в его лёгкие.

— Это как? — спросил Беликов. Он снял очки и стал держать их в руке.

— Экспираторное дыхание. Рот в рот. Врач делает выдох в дыхательные пути больного, наполняет его лёгкие воздухом, отпускает, грудная клетка опадает сама. Повторяет. Двенадцать-пятнадцать раз в минуту.

Лебедев хмыкнул.

— Но мы же выдыхаем отработанный воздух. Будет ли прок?

— В выдыхаемом воздухе остаётся около шестнадцати процентов кислорода. Для поддержания жизни этого достаточно. Мы вдыхаем двадцать один процент, усваиваем пять, остальное выдыхаем. Шестнадцать процентов кислорода в лёгких человека, который не дышит вообще, это разница между жизнью и смертью.

— Старые способы практически не работают, — продолжил я. Метод Сильвестра, метод Шефера, все ручные приёмы. Там врач пытается качать грудную клетку, поднимая и опуская руки больного, или надавливая ему на рёбра. Но никто при этом не выдвигает челюсть. Язык лежит на задней стенке глотки. Вы можете качать грудную клетку хоть час. Воздух не пройдёт через перекрытую трубу. Всё равно что раздувать мехи с заткнутым горлом.

Лебедев потёр подбородок.

— Логично.

— Поэтому метод состоит из двух частей, — продолжил я. — Первая: тройной приём, открыть дыхательные пути. Вторая: экспираторная вентиляция, дышать за больного. По отдельности ни то, ни другое не даст результата. Открытая труба без воздуха бесполезна. Вдувание воздуха при закрытой трубе бесполезно. Только вместе.

Кулагин, стоявший у двери, вдруг подал голос. Лицо у него было растерянное.

— То есть как… губами? Ко рту больного?

— В некотором смысле да, — ответил я.

— Так ведь никто на это не пойдёт! — Кулагин даже отступил на шаг. — Рот в рот, с незнакомым человеком, да ещё если он в рвотных массах, или кровь, или…

— Подождите, Пётр Андреевич, — остановил его Беликов. — Дайте Вадиму Александровичу договорить. Он явно еще не все объяснил.

— Возражение справедливое, — сказал я. — Прямой контакт отталкивает, и не только эстетически. Есть риск заражения. Но можно обойтись без него.

Я взял второй лист, нарисовал трубку: два изогнутых колена, между ними плоский круглый щиток.

— Вот. Резиновая трубка в форме буквы S. Посередине широкий фланец, щиток. Один конец вставляется в рот больного. Этот конец заодно прижимает корень языка. Щиток плотно прилегает к губам, обеспечивает герметичность. В другой конец, чистый, дует врач. Никакого контакта. Губы врача касаются только своего конца трубки.