Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 23

Кулагин кивнул.

— Я тоже так думаю. Симптомы однозначные.

Трофимов тоже согласился.

— Нужно готовить к операции. Я рекомендую лапаротомию. Доступ по Волковичу-Дьяконову. До операции поставить клизму, обмыть, побрить живот. Готовьте хлороформ.

Больной смотрел на меня снизу вверх, не мигая.

— Резать будете? — спросил он.

— Будем. Иначе никак.

— А помру?

— Нет, — сказал я. — Не помрете. Рано вам. Вот если не резать — тогда да, невесело.

Он отвернулся к стене и больше ничего не спросил.

…Ординаторская была пуста. Два стола, шкаф с журналами, на подоконнике чайник на спиртовке. Мой стол стоял у дальней стены, зато у окна. Странно, что никто не занял это место, но я этим страшно доволен. Не люблю, когда окна далеко. Дискомфорт возникает, хотя вроде я не такой уж и неженка.

Я сел, расстегнул верхнюю пуговицу халата и посмотрел в окно. Во дворе дворник выдирал какой-то корень.

Жизнь определенно налаживалась. Пусть не так быстро, как хотелось, но все-таки. Только что я мыл полы едкой карболкой, сжигал в печи окровавленные тряпки и выводил кипятком клопов из матрасов. Теперь сидел в белом халате в ординаторской и осматривал больного с аппендицитом.

«Палатный надзиратель». Звучит жутковато, но что поделаешь. Официально я «надзирал» за порядком в палатах, следил за сиделками и вел записи. Неофициально лечил. Каждое серьезное решение полагалось согласовывать с ординаторами, но на практике Лебедев и Веденский просто кивали.

Утром мы с Веденским провели вскрытие и дренирование подкожного абсцесса на бедре у портового грузчика. Абсцесс был обширный, с затеками, грузчик орал. Веденский держал края раны, а я вскрывал, промывал полость и ставил марлевый дренаж по Микуличу. Операция была несложная, но на нее пришли все. Беликов встал у двери, скрестив руки, как римский патриций (хотя я точно не помню, скрещивали ли руки римские патриции), Лебедев привалился к стене. Кулагин наблюдал откуда-то из-за плеча Веденского, стараясь ничего не пропустить. Даже Мохов заглянул на минуту и остался до конца. Все смотрели, как я буду действовать. Эдакое продолжение вчерашнего экзамена. Или будто я выступал на клинической конференции, а не вскрывал гнойник.

Все прошло штатно, за одним исключением. Перед операцией я потребовал, чтобы инструменты прокипятили не пять минут, как было заведено, а двадцать. Никто не возразил.

Многое в этой больнице мне не нравилось. Перевязочный материал использовали повторно после стирки. Хирургические инструменты после кипячения складывали на нестерильный поднос. Сиделки переходили от больного к больному, не моя рук. Операционная убиралась раз в день, а не после каждого вмешательства. Все это я видел и все это надо было исправлять, хотя по этим временам такое положение дел являлось нормой. Но исправлять надо не сразу, как бы этого не хотелось. И даже не в первую неделю. Не надо делать так, чтобы вся больница встала на уши и Беликов пожалел о своем решении сделать меня врачом.

Спешить нельзя. Особенно если не хочешь вернуться в служители.

В ординаторскую заглянул Беликов.

Очки сдвинуты на лоб, взгляд серьезный. Случилось что ль что-то?

— Вадим Александрович, зайдите ко мне.

— Да, — сказал я и отправился за ним.

Беликов закрыл дверь, сел за стол и указал мне на стул.

— Я не стал спрашивать при всех, — начал он. — Но мне показалось, что здесь есть какая-то история, которую вы предпочитаете не рассказывать. И не говорите мне, что это не так.

Он помолчал, потирая переносицу.

— Вы человек с университетскими знаниями. Это очевидно. Сегодняшняя операция, вчерашняя история с удушьем, тот экзамен, который мы вам устроили. Я двадцать пять лет в медицине, Дмитриев, и я вижу разницу между начитанным студентом и человеком, который работал с больными. Так вот — вы работали, и я подтвержу это, даже если в случае ошибки меня пообещают расстрелять.

Он снял очки и положил их на стол.

— Почему вы не поступили в медицинскую академию?

— Извеков обещал мне содействие в сдаче экзаменов экстерном, — посмотрев в сторону, сказал я. — Когда я у него работал, он уверял, что все устроит. Говорил, чтоб я сам на общих основаниях не пробовал. Ослушаться его я не решился. Он нервно реагировал на мое желание поступить хоть как-то. Теперь я понимаю, что я ему был нужен в роли секретаря, вот и все.

— Понятно. Обещал и ничего не сделал.

— Именно так.

Беликов откинулся на спинку стула.

— А фельдшерские курсы? Это, конечно, не академия, но все-таки легальный статус. Лучше, чем быть больничным служителем. Намного! Почему не пошли?

Вопрос был прямой. И соврать тут уже не получится. Никакую хоть немного правдоподобную историю не придумаешь.

— Когда мы поссорились с Извековым, он через своего дядю разослал по медицинским учреждениям Петербурга циркуляр, — сказал я. — Меня объявили неблагонадежным. Вход закрыт. На фельдшера, на академию. Даже, наверное, на курсы повивальных бабок, хотя на повивальную бабку я похож так себе.

— Извеков-старший?

— Да, Евгений Аркадьевич. Он был вице-директором Департамента общих дел. Сейчас в отставке, но бумага осталась. Быстро такие вещи не убираются, как мне объяснили.

Беликов некоторое время молчал. Барабанил пальцами по столу. Потом вздохнул.

— Знаете, Дмитриев, история ваша правдива. Я с семейством Извековых лично не знаком. Но репутация у них вполне определенная. Мерзкие люди, называя вещи своими именами.

Он надел очки и посмотрел на меня поверх них.

— Причем старший, по слухам, еще хуже младшего. С виду добрейший человек. Улыбается, шутит, руку жмет, как ближайшему другу. Но если решит, что кого-то нужно убрать с дороги, не задумается.

Беликов встал и подошел к окну.

— Ладно. Я спросил, вы ответили. Теперь все хоть немного стало на свои места. Только постарайтесь никому о своей истории с семейством Извековых не рассказывать. Для той должности, на которой вы сейчас, это не страшно… но все равно. Как говорится, от греха подальше. А теперь другой вопрос. Мы с вами уже говорили о вашем приёме — то есть о том, как вы восстановили дыхание без роторасширителя.

— Говорили, — подтвердил я.

— Метод ценный. Я за годы работы много раз видел, как выбивают зубы этим проклятым инструментом. Пациент очнётся, дышит, а есть нечем. Половина рта пустая.

Он помолчал.

— Этому надо учить. Не только наших фельдшеров и ординаторов. Метод должен быть описан, напечатан в журнале и доведён до врачебного сообщества. Вы понимаете, о чём я говорю?

Я понимал, и очень хорошо. Статья в «Хирургическом вестнике» или «Военно-медицинском журнале» была единственным способом донести приём до тех, кто мог бы им пользоваться. Не мастер-класс в нашей захудалой лечебнице (если такое вообще возможно), не устное предание от фельдшера к фельдшеру, а публикация с описанием техники, показаний и результатов.

— Согласен, — сказал я. — Только кто меня опубликует? У меня нет диплома. Нет даже звания фельдшера. Палатный надзиратель, вчерашний больничный служитель. Ни одна редакция не примет статью от человека без врачебного статуса.

Беликов нахмурился. Морщина между бровями стала глубже.

— Ах да, — произнёс он. — Я и забыл.

Ни черта он не забыл, конечно. Просто ему было неудобно переходить к следующей части разговора. Беликов поднялся, подошёл к окну, постоял секунду спиной ко мне.

— Есть один способ, — сказал он. — Не знаю, как вы к нему отнесётесь. Заранее скажу: я в этом участвовать не буду. Хочу, чтобы вы не подумали, будто я пытаюсь воспользоваться вашим положением. Я ваш начальник, и любое моё соавторство выглядело бы двусмысленно. Поэтому меня в этом деле не будет. Ни в каком качестве.

Он сел обратно. Положил руки на стол.

— Вам нужен соавтор. Врач с дипломом, с правом публикации. Вы вдвоём пишете статью, она выходит под двумя фамилиями. Ваше имя будет указано. Но основные лавры, Вадим Александрович, достанутся ему. Так устроен медицинский мир. Врать я не буду, называю вещи своими именами.