От слова «худо» - Рахманина Ксения - Страница 11

А ведь он действительно много значил для Анны Борисовны… Портрет, имею в виду. Это та частичка, которая ещё связывала на этой земле с её Николаем. Кто бы чего не говорил – а фотографии, пусть даже самые качественные, не в силах передать характер человека, его душу.

Смотря сейчас на портреты в мастерской, я не могла понять, почему именно тот долгое время был для меня особенным, не только оттого, что первый… Возможно именно благодаря ему я стала портретисткой, задвинув на второй план так манившие меня пейзажи и, набившие оскомину во время учёбы, натюрморты.

Что-то привлекало меня в нём до сих пор… Как и в истории его написания.

***

Было раннее утро, когда я начала писать портрет Николая. Анна Борисовна уже ушла на рынок за продуктами – она любила ходить рано, пока толпы нет и овощи свежие. Я осталась одна в квартире, поставила мольберт у окна в своей комнате, закрепила холст и долго смотрела на фотографию.

Края потрёпаны, в правом углу – жёлтое пятно, словно её часто брали в руки. Мужчина лет сорока смотрел прямо в объектив, серьёзно, но без напряжения. Костюм тёмный, рубашка белая, галстук. Волосы аккуратно зачёсаны назад и слегка набок. Лицо обычное – не красивое в классическом смысле, но притягательное. С характером.

Я никогда его не видела живьём. Не слышала голоса, не знала, как он ходит, смеётся, хмурится. Всё, что у меня было – это фотография и рассказы Анны Борисовны.

– Он был тихим, – говорила она, когда мы сидели на кухне за чаем. – Не из тех, кто громко говорит или в центре внимания. Но когда он что-то говорил, все слушали. Потому что знали: если Коля говорит – значит, это важно.

Она улыбалась, вспоминая:

– Познакомились мы на танцах. Я стояла у стены, боялась, что меня никто не пригласит. А он первым подошёл, протянул руку и сказал: «Разрешите?» Так просто, без красивых слов. И мы танцевали потом всю ночь.

– Он хорошо танцевал? – спросила я.

– Ужасно, – засмеялась Анна Борисовна. – Наступал мне на ноги каждую минуту. Но мне было всё равно. Потому что смотрел он на меня так, будто я – единственная в мире.

Я слушала и пыталась представить. Молодая Анна Борисовна – наверняка красавица, судя по тому, как сияли её глаза, когда она вспоминала. И этот Николай, неуклюжий, серьёзный, влюблённый.

– Он рисовал меня, – продолжала она. – Постоянно. У него были альбомы, набитые моими портретами. Я говорила: «Коля, хватит, надоело!» А он: «Как может надоесть рисовать красоту?»

Она достала из шкафа старые альбомы, показала. Карандашные наброски, акварели, пастель. Десятки лиц – одно и то же, но каждый раз разное. Молодая Анна Борисовна смеётся, грустит, смотрит в сторону, читает книгу, спит. Он рисовал её в разных состояниях, ловил каждое настроение, каждую эмоцию.

– Почему он не стал художником? – спросила я. – Он же так хорошо рисовал.

Анна Борисовна закрыла альбом, погладила рукой обложку.

– Деньги, – ответила она просто. – У нас были дети. Мальчик и девочка. Их надо было кормить, одевать, в школу отправлять. На заводе платили стабильно. А искусство... Коля говорил: «Искусство – это роскошь. Роскошь, которую я не могу себе позволить».

– Но он же продолжал рисовать. По вечерам.

– По вечерам, – кивнула она. – Когда дети спали, когда дела по дому были сделаны. Он садился за стол с лампой и рисовал до часу ночи. А в шесть вставал на смену.

– Не жалел?

Анна Борисовна задумалась, посмотрела на фотографию.

– Не знаю. Никогда не говорил. Но иногда, когда смотрел на свои рисунки, в глазах была такая тоска... Будто он видел другую жизнь, ту, что могла бы быть. Но выбрал нас. И не жалел о выборе. Тосковал, может. Но не жалел.

Эти слова засели в моей голове и вспоминались потом ещё долго. «Выбрал нас. Тосковал, но не жалел».

Я не могла себе представить такой выбор. Отказаться от искусства ради семьи? Это было за гранью моего понимания. Для меня искусство и было жизнью. А всё остальное – фон, необязательный декор.

Но Николай выбрал иначе. И Анна Борисовна любила его за это. Любила так сильно, что через пять лет после его смерти всё ещё не могла о нём говорить без слёз.

***

Я начала портрет с глаз.

Это странный подход – обычно начинают с общей композиции, с наброска всего лица. Но мне казалось важным начать с глаз. Потому что именно в них читается душа. Именно глаза отличают портрет от фотографии – они либо живые, либо мёртвые.

Я смешивала краски на палитре, добавляя серого, охры, капельку белил. Чёрно-белая фотография не давала подсказки о цвете, приходилось додумывать. Анна Борисовна говорила: «Глаза у него были тёмные, почти чёрные, но с тёплым отливом. Как у доброго медведя».

Доброго медведя.

Я улыбнулась, представляя. И положила первый мазок.

Работа шла медленно. Каждый раз, когда я думала, что поймала выражение, оно ускользало. Глаза получались то слишком холодными, то слишком пустыми, то чересчур интенсивными. Я переписывала снова и снова, соскабливая краску мастихином, начиная заново.

Анна Борисовна заходила, стояла за моей спиной, молчала. Я чувствовала её присутствие – тихое, ненавязчивое, но важное. Словно она передавала мне что-то невидимое, что-то, что нельзя объяснить словами.

– Он был добрый, – говорила она вполголоса. – Очень добрый. Никогда не повышал голос. Даже когда злился, просто молчал. Уходил на балкон, стоял, смотрел на город. Потом возвращался и говорил: «Прости. Я неправ был». Даже если был прав.

Я слушала и продолжала писать. Добавляла мягкости в линии, убирала резкость. Глаза постепенно оживали. Становились тёплыми, внимательными. Смотрящими с пониманием.

– Вы его очень любили, – сказала я тихо.

– Всю жизнь, – ответила она просто. – И буду любить до конца. Смерть не отменяет любовь, понимаешь? Он ушёл, но я всё равно просыпаюсь и иной раз думаю: «Надо сварить Коле кофе». Или вижу что-то интересное по телевизору и начинаю поворачиваться к нему: «Коль, смотри!» А потом вспоминаю. И каждый раз – как заново.

Я кивнула, хотя не понимала. Как можно так любить? Так, что даже смерть не разрывает связь?

– У тебя когда-нибудь был кто-то? – опять спросила вдруг Анна Борисовна.

– Нет, – ответила я, продолжая работать над портретом. – Не знаю. Мне всегда казалось, что это лишнее. Что любовь будет отвлекать от главного.

– От живописи?

– Да.

Анна Борисовна вздохнула.

– Коля тоже так думал, когда мы познакомились. Говорил: «Мне не нужны отношения, мне нужно рисовать». А потом влюбился. И понял, что одно другому не мешает. Наоборот – помогает. Потому что любовь даёт смысл. Без неё искусство – просто краски на холсте.

– Но он же бросил рисовать, – возразила я. – Ради вас, ради детей.

– Не бросил. Изменил приоритеты. Это разные вещи. – Она подошла ближе, посмотрела на портрет. – Он рисовал для меня. Не для выставок, не для признания. Для меня. И это делало его счастливым.

Я молчала, не зная, что сказать.

– Ты рисуешь для кого-то? – спросила она.

– Для себя, – ответила я честно.

– Вот в этом и разница.

Она ушла, нежно улыбнувшись, а я осталась перед холстом, и её слова крутились в голове: «Ты рисуешь для себя. Вот в этом и разница»

***

Через три недели портрет Николая был готов. Это был холст среднего размера, 60 на 80 сантиметров. Масло. Полуфигурный портрет – лицо, плечи, часть торса. Фон тёплый, охристый, будто вечернее солнце льётся из окна. Костюм тёмный, но не мрачный. Рубашка белая с лёгким кремовым оттенком. Галстук.

Но главное – лицо.

У меня не было задачи или желания скопировать фотографию. Я слушала Анну Борисовну и писала то, что слышала. Доброту в глазах. Спокойствие в складке губ. Достоинство в посадке головы. Любовь – в самом выражении, в том, как он смотрел с холста. Словно видел кого-то дорогого.

Анна Борисовна, усмирив слезы, шагнула ближе, протянула руку, почти коснулась холста, но остановилась в последний момент.