От слова «худо» - Рахманина Ксения - Страница 10

– Когда Коля не мог нарисовать что-то, он отходил от мольберта, – говорила она. – Садился в кресло, закрывал глаза и представлял картину целиком. А потом возвращался и рисовал сразу, без правок. Говорил, что нужно видеть всё сразу, а не по частям.

Я тоже это пробовала потом. Иногда помогало.

По вечерам мы пили чай на кухне. Анна Борисовна рассказывала интереснейшие истории из своей жизни, а я молчала и слушала. Мне нравилось просто быть рядом. Она была тем, чего мне не хватало – теплом, которого я не получила от собственной матери.

Однажды вечером, примерно через месяц после переезда, она сказала:

– Лена, мне нужна твоя помощь.

– Конечно, – я тут же отложила кисть. – Что случилось?

– Не случилось. Просто... – она замялась. – У меня есть просьба. Большая просьба.

– Говорите.

Она прошла в свою комнату, долго копошилась в ящике серванта и вернулась с фотографией. Чёрно-белой, выцветшей. На фотографии был мужчина лет сорока – в строгом костюме, с серьёзным лицом и добрыми глазами.

– Это Коля, – сказала она тихо. – Мой муж. Я хочу, чтобы ты нарисовала его портрет. Настоящий, красками. Чтобы я могла повесить над кроватью и смотреть на него, как будто он здесь, рядом.

Я взяла фотографию, всмотрелась. Удивительно, что мы так много говорили о Николае, а видела я его сейчас в первый раз. Лицо незнакомое, но в нём было что-то... что-то хорошее. Честность, может быть. Или просто человечность.

– Я нарисую, – сказала я. – Конечно, нарисую. Только...

– Что?

– Я не смогу взять с вас денег.

– Девочка моя милая, ты что! Это же работа!

– Нет, – я покачала головой. – Это не работа. Это... благодарность. За комнату, за доброту, за то, что вы есть. Я нарисую.

Анна Борисовна прижала руки к груди, и в глазах её заблестели слёзы.

– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо, моя хорошая.

***

Я рисовала портрет Николая три недели. Каждый вечер, после учёбы, садилась к мольберту в своей комнате и работала. Анна Борисовна приносила чай, стояла позади и смотрела, как рождается изображение.

Это был первый портрет, который я писала не для себя. Не для практики, не для оценки в училище – для человека, на заказ. Для того, чтобы вернуть ей мужа хотя бы на холсте.

Я вложила в него всё, что умела: не каждый мазок был выверенным, а оттенок – точным. Один раз мне пришлось и вовсе начать заново, потому что краска легла не так, как мне хотелось. Ещё пару раз я остервенело соскабливала её и тут же покрывала поверх новой, чтобы не начинать сначала. Я не могла подвести Анну Борисовну: понимая, как это важно для неё, я хотела изобразить Николая идеально, чтобы она каждый день видела его – живого, дышащего, смотрящего на неё с любовью.

Когда портрет был готов, я позвала её.

Это был поистине волнующий момент для меня. А вдруг ей не понравится? Вдруг я увидела его не таким, каким его всю жизнь видела она… Сердце билось учащённо, дыхание сбивалось, но я смотрела на получившуюся картину и не могла отвести взгляд: нет, я определённо больше не хотела ничего менять в этом портрете. Анна Борисовна вошла, и остановившись на пороге, достаточно далеко от холста, впервые посмотрела на изображение того, кого так сильно любила. И заплакала… Просто стояла и плакала, не стесняясь слёз.

– Это он, – проронила она сквозь рыдания. – Это мой Коля. Точь-в-точь. Боже мой, Леночка, да как ты это сделала?

– Не знаю, – выдохнув с облегчением, призналась я. – Просто писала портрет. И думала о вас, вашей истории. О том, что вы рассказывали.

Она подошла, обняла меня так крепко, что я впервые за много лет почувствовала объятие матери. Не родной – той, которая меня отвергла из-за неверно выбранного пути. А настоящей. Той, которая принимает без каких-либо условий.

– Спасибо, – шептала она. – Спасибо, девочка моя.

Портрет мы повесили над кроватью в её комнате. Иногда, проходя мимо, я видела, как она стоит перед ним и разговаривает. Тихо, почти шёпотом. Как будто он действительно здесь.

***

Я прожила у Анны Борисовны четыре года. Все годы учёбы в училище. Она стала мне семьёй – больше, чем родная мать когда-либо была. Поддерживала, когда было тяжело. Радовалась моим успехам. Ругала, когда я забывала поесть или не спала всю ночь, погрузившись в изображение очередного человека или пейзажа. Учила готовить, хотя, признаться честно, я была безнадёжна на кухне. Рассказывала о жизни, о любви, о том, как важно не забывать о людях в погоне за мечтой.

– Живопись – это прекрасно, – говорила она. – Но картины не обнимут тебя, когда будет одиноко. Не скажут доброе слово, когда плохо. Не останутся с тобой, когда состаришься. Помни об этом, Леночка.

Я кивала, но больше не слушала этих речей о нормальной жизни. Уже тогда я закрыла для себя этот вопрос: мне не нужна та жизнь, что другие считают нормальной, мне нужна только моя. Мне казалось, что она не понимает, абсолютно точно не понимала. Что живопись – это и есть моя жизнь, и мне больше ничего не нужно.

Когда мне было двадцать два, Анна Борисовна умерла.

Также тихо, как и её муж. Во сне. Я нашла её утром, когда зашла проверить – она обычно вставала рано, а в тот день было слишком тихо.

Она лежала в постели, под портретом Николая, вроде бы даже с лёгкой улыбкой на губах. Словно увидела что-то хорошее перед тем, как уйти.

Я вызвала скорую, полицию, похоронное бюро. Всё сделала на автомате, просто потому что нужно было соблюсти все формальности. Я совсем не плакала, не было слёз. Может от внезапности и шока, а может из-за того, что я сумела себя собрать, чтобы совсем не расклеиться. Но ходя по квартире и чувствовала, как мир определённо становится холоднее.

Через неделю приехали её дети из другого города. Разбирали вещи, решали, что делать с квартирой. Я спешно собрала свои вещи, готовилась уезжать, хотя на тот момент ещё и не решила куда.

Сын Анны Борисовны, мужчина лет сорока с поникшим видом, позвал меня на кухню.

– Мать оставила завещание, – сказал он. – Квартиру нам, детям. Но есть одно условие. Она просила, чтобы вы могли жить здесь столько, сколько захотите. Если пожелаете, конечно.

– Я... – я не знала, что сказать, ком подошёл к горлу.

– Мы с сестрой обсудили. Продавать квартиру не будем пока. Можете оставаться. Платите только за коммунальные услуги. Устроит?

– Да, – выдохнула я. – Спасибо.

– Это не нам спасибо, – он грустно улыбнулся. – Это маме. Она вас очень любила. Говорила, что вы для неё как дочь, ещё одна.

Эти слова ударили меня током. Дочь, настоящая дочь. Я не была настоящей дочерью своей матери. Но стала ей для чужой женщины, которая приняла меня вот такую – со всеми странностями и нелепостями, с неправильной, ненормальной жизнью.

– Вот, ещё, – он протянул мне портрет Николая. – Она просила, чтобы это осталось у вас. Сказала: «Пусть помнит, что любовь важнее красок».

Я взяла портрет дрожащими руками.

– Спасибо, – прошептала я.

Когда они уехали, я поставила портрет у стены в своей комнате. Иногда Николай смотрел на меня с холста, и в его глазах была та самая доброта, которой мне не хватало.

Любовь важнее красок. Анна Борисовна пыталась это до меня донести.

***

Я открыла глаза.

Портрет Николая до сих пор висел где-то в глубине мастерской – на стене у двери. Но я так давно на него не смотрела по-настоящему, что он стал частью интерьера, невидимым.

Но сейчас я встала, подошла, всмотрелась.

Лицо Николая, написанное двадцать лет назад моей неопытной, но искренней кистью. Сейчас, конечно же, я использовала бы совершенно иной подход, портрет получился бы более профессиональным. Но и то старое изображение мне нравилось: наверное, поэтому я и не убрала его никуда. На нём было лицо человека, который любил женщину всю жизнь и умер с её именем на устах.

Анна Борисовна пыталась научить меня любить. Не краски и не холсты. Людей.

Не получилось.

6