Изгнанная с ребёнком. Попаданка, ты сможешь! (СИ) - Кривенко Анна - Страница 29

Услышала собственный голос будто издалека:

— Так ты знала? Знала, что меня выгнали на улицу в мороз сразу после родов?

Дарья поникла:

— Я узнала недавно. Тамара обмолвилась. Я была в шоке. И… мне стало так стыдно, что я сделала вид, будто ничего не знаю. Это ужасно. Бесчеловечно. У меня… у меня нет слов.

Она посмотрела на меня взглядом, полным отчаяния.

— Я разочарована. В брате. В сестре. Во всех. Честно, мне бы хотелось никогда сюда не возвращаться. Но… Коленька. Почти всё наследство завязано на этом доме. На семье. Если я разорву отношения — мой сын останется ни с чем. Поэтому… я терплю.

Я молчала.

— И ты… пожалуйста… терпи, — добавила Дарья горестно. — Ради Серёжи. Он ведь тоже имеет право на наследство. На благородное имя. На жизнь. Он — часть семьи, несмотря ни на что.

Я кивнула, хоть внутри меня всё стонало. Только теперь я по-настоящему поняла, где нахожусь. Здесь живут не просто холодные люди. Здесь живут чудовища. И тем удивительнее было видеть среди них Дарью — добрую, искреннюю, человечную. Как ей это удалось не замараться — не знаю. И это чудо…

Ближе к вечеру я решилась спуститься на кухню. Вдруг безумно захотелось сварить Сереженьке кашу — самую обычную манную кашу, которая пахнет детством. Её уже можно было понемногу вводить в рацион. По ложечке, аккуратно. Я так живо представила себе его удивленное личико, когда он попробует новое блюдо, что улыбка сама собой тронула губы. Какое это было сладкое чувство — думать о нем, готовить для него…

К моему удивлению, никто не стал мне препятствовать. Слуги расступались, не задавая ни единого вопроса. Кто-то даже протянул мне кастрюльку и молча указал на полку, где хранятся крупы. Они были напуганы. Я видела это в опущенных глазах, в сдержанности движений, в торопливых, почти неслышных шагах. И я поняла: присутствие Евдокии Осиповны давило на них так же, как и на меня. В этом доме появился источник настоящей тьмы — зловещий, тяжёлый, всепроникающий.

Я невольно поёжилась. Легко могла представить ее средневековой маньячкой, издевающейся над беззащитными душами ради собственного удовольствия. Мы для неё никто. Просто фигурки на доске. Интересно, сколь многих людей эта старуха сломала в своей жизни?

Когда каша была готова, я осторожно понесла тарелку наверх, крепко сжимая её двумя руками. Она приятно грела ладони. Сердце моё уже спешило вперёд, в комнату, к малышу. Я представляла, как он распахнет свои глазёнки и смешно наморщит носик от нового вкуса. Я даже немного ускорилась, желая поскорее оказаться рядом с ним.

Но дверь в комнату оказалась приоткрыта. Замерла.

Я точно её запирала. Точно! Всегда проверяю замок дважды, а иногда даже трижды. Тарелка задрожала в руках. Страх за сына заставил стремглав ринуться вперед.

— Сереженька!

Картина, которая открылась мне за порогом, ужаснула до глубины души. В центре комнаты стояла Евдокия Осиповна. В её морщинистых, сухих руках находился мой сын. Она держала его, как что-то чужое и подозрительное и всматривалась в личико ребенка со странным, зловещим выражением на лице. В её взгляде не было ни намёка на ласку или умиление.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍От неожиданности я вскрикнула и почти выронила тарелку. Сердце билось где-то в горле.

Старуха повернула голову в мою сторону и с отвращением поморщилась.

Я сделала над собой нечеловеческое усилие и, аккуратно поставив тарелку на ближайший столик, выпрямилась. Нельзя. Нельзя показывать страх. Даже если всё внутри кричит, что нужно бежать, хватать ребёнка, вырывать его из рук этой ведьмы, я не должна открываться…

В тот же миг Евдокия Осиповна протянула ребенка кому-то в сторонке и повернулась ко мне уже всем корпусом. Только сейчас я увидела неподалеку служанку — молоденькую, испуганную и трясущуюся. Та поспешила подхватить ребёнка и бережно прижала его к себе.

Меня пронзила дикая мысль: они пришли, чтобы забрать Сережу, как предупреждала Дарья…

Кажется, я покрылась пятнами от ужаса. В голове пронеслось: уничтожу каждого, кто осмелится отнять моего сына.

Но служанка уложила Сереженьку обратно в колыбель, и я едва слышно выдохнула.

Евдокия сделала шаг ко мне. Я не отступила. Только вцепилась пальцами в подол платья, чтобы не трястись.

— Я решила удостовериться, — процедила она, — что ты не принесла в наш род дитя блуда. Пока что, к большому сожалению, в ребенке фамильных черт не нахожу. Поэтому учти: я обязательно узнаю, кто его отец. И тогда вы оба поплатитесь!!!

Она отвернулась, чуть приподняв тяжёлые чёрные юбки, и вышла, оставив за собой пряный, липкий след парфюма и старческого маразма. Служанка, не проронив ни слова, поспешила за ней.

Я осталась одна.

Бросилась к колыбели. Прижала Сереженьку к себе крепко-крепко. Он дышал спокойно, не плакал.

Нет, теперь было ясно — всё куда опаснее, чем я предполагала. С приездом этой женщины стало просто невыносимо. Похоже, мне всё-таки придётся уходить. Уходить ни с чем. Уходить навсегда. Иначе они заберут его, а я этого не переживу…

Погладила его по мягким волосам. Поцеловала в лобик. Пусть пока спит. А я — я подумаю. Найду способ. Найду дорогу. Мы выберемся отсюда. Выберемся, несмотря ни на что.

Нужно срочно найти Дмитрия.

Но перед глазами отчего-то всплыл тот ужасный человек в полумраке, шепчущий странные, пугающие слова: «Хозяин… позаботился о том, чтобы муж принял тебя назад…»

Какой еще хозяин? И как он мог повлиять на такого властного человека, как Тимофей? О чем я должна молчать???

А вдруг… я с тревогой взглянула в личико сына… вдруг Тимофей действительно ребенку не отец???

На совместном ужине тем же вечером Дарья была не столь оживлённой, как раньше, но старалась улыбаться. Все, кроме Тамары Павловны, были дико напряжены. Даже Тимофей казался необычайно хмур. Коля — так вообще выглядел дико бледным, и мне было очень жаль ребенка. У таких потом с психикой проблемы. Не удивлюсь, если ему часто снятся кошмары по ночам.

Я, сидевшая по правую сторону от мужа, всеми силами старалась делать вид, что мне фиолетово. В какой-то степени, так и было: я не собиралась плясать под чью-то дудку так просто.

Например, Дарья рекомендовала взять Сережу с собой, но я не сделала этого намеренно. Аура от Евдокии распространялась такая убийственная, что она и младенца задеть могла. А я не могу так рисковать…

Старуха выглядела раздраженной и надменной. И всё ей было не так: то салфетка кружевная недостаточно белая, то курица недостаточно прожаренная, то слуги недостаточно учтивы… В общем, семейный террорист в действии…

Наконец, она недовольно объявила, что пора есть, но Дарья робко произнесла:

— Мама, может ли учитель Коленьки присоединиться к нам?

Взгляд Евдокии нужно было видеть. Редкие седые брови сошлись на переносице, тяжёлые серьги с огромными жёлтыми камнями, которые растягивали уши чуть ли не до сутулых плеч, раздражённо качнулись.

— Зачем нам тут плебеи? — процедила она раздражённо и цокнула вилкой по тарелке. — Ты же знаешь, я не выношу слуг за столом.

Дарья поспешно опустила глаза. Но неожиданно вмешалась Тамара Павловна:

— Маменька, Дмитрий — очень милый молодой человек, образованный, приятный. Возможно, он скрасит наш ужин.

Бровь старухи приподнялась вверх. Она посмотрела на старшую дочь с таким видом, будто та сморозила глупость. Но потом снисходительно кивнула:

— Ну ладно, зови этого скомороха, я на него посмотрю.

Меня задело это дикое презрение в её голосе. Я постаралась опустить взгляд, чтобы не выдать своё негодование.

Дмитрий появился буквально через минуту. Он был отлично одет — всё та же белоснежная рубаха, тёмные штаны, шейный платок. Всё это необычайно ему шло. Камзол расстёгнут, волосы в лёгком беспорядке — и это делало его ещё более очаровательным.