Изгнанная с ребёнком. Попаданка, ты сможешь! (СИ) - Кривенко Анна - Страница 28

Сердце болезненно сжалось. Мысли, как всегда, пошли по опасному пути — что было бы, если бы… Если бы можно было всё бросить, уехать… На край света, куда угодно, где нет Тимафея, нет этих холодных стен и злобных взглядов. Только я, Сереженька… и Дмитрий.

Но я резко отогнала идеалистическую картину. Это было слишком. Слишком сладко. Слишком опасно. Подобные мечты — как иглы с ядом: одна доза — и вот ты уже не можешь жить без неё.

А рядом со мной жестокий мужчина, который имел надо мной власть.

Тимофей не трогал меня, да. Но я помнила его взгляд. И силу его рук. Он просто ждал. Когда я расслаблюсь. Когда сделаю ошибку. И тогда… тогда может случиться что угодно.

Я посмотрела на Колю. Он рассказывал что-то о новых словах, которые они выучили. Я слушала — и не слышала. Он продолжал, не замечая моего рассеянного взгляда, с восторгом делясь радостью.

— Он сказал, что если я буду стараться, то стану великим. Ну… почти. А вы как думаете?

Я очнулась и кивнула.

— Думаю, Дмитрий прав. Ты ведь умный мальчик, Коля.

Он улыбнулся. Искренне. Первый раз за всё время я увидела на его лице выражение простого детского счастья. И поняла — Дмитрий делает больше, чем просто обучает. Он лечит душу ребёнка. В этом доме, полном лжи и холода — это почти чудо.

И всё равно… Я не имею права мечтать. Не имею права даже думать о нём. Потому что каждая такая мысль — это слишком настоящее искушение для меня.

Слишком неясно. Слишком рано. Слишком опасно.

Однако спокойствие, которым я начала понемногу утешать себя, оказалось иллюзорным. Хрупким, как скорлупа, которую одним щелчком можно расколоть. Оно и было расколото — жестоко, громко и совершенно внезапно. В дом прибыла мать Тимофея — графиня Евдокия Осиповна Горенская.

Я узнала об этом в самый неожиданный момент. Мы с Дарьей сидели в холле на втором этаже. Это был первый случай за всё время моего пребывания здесь, когда она сама меня позвала. Не знаю, что на неё нашло — возможно, ей стало скучно, или же она испытывала то редкое чувство, когда хочется поделиться своими мыслями не с зеркалом, а с живым человеком.

Она говорила что-то о модных фасонах, о глупости некоторых гостей, что наведываются сюда на чай, когда в холл с диким лицом ворвалась служанка.

— Графиня Евдокия Осиповна… уже въехала во двор, — выдохнула она, тяжело дыша.

Дарья мгновенно побледнела. Цвет ушёл с её лица, губы сжались, глаза округлились.

— Что?! — только и смогла выговорить она, а потом быстро встала. В этот момент рядом оказался Коля и схватил мать за руку.

— Мама… — пролепетал он тоненьким голоском. — Я хочу спать. Пожалуйста… Пожалуйста, давай я пойду спать…

Он прижался к её боку, сжав её пальцы в своих ладошках. Его страх был почти физическим. Я смотрела на них с нескрываемым изумлением.

Они её боятся. Реально боятся.

Дарья мягко обняла мальчика за плечи:

— Нет, дорогой, — вздохнула обречённо. — Мы должны встретить бабушку. Иначе она оскорбится. А ты ведь не хочешь провести все выходные без сладкого?

— Не хочу… — всхлипнул Коля, весь сжавшись.

— Вот и славно, — проговорила она с натянутой улыбкой. — А теперь, пойдём. Будем бабушку встречать.

Дарья повернулась ко мне и, бросив быстрый взгляд, сказала чуть тише:

— Полина, тебе тоже придётся пойти. Только помни: мать тебя на дух не переносит. Просто терпи. Не вздумай перечить, если не хочешь повторения прошлых инцидентов.

Я застыла.

Прошлых инцидентов?

Каких?

Но спрашивать не стала. Сердце уже заныло предчувствием чего-то крайне неприятного. Я просто кивнула. Промолчать-то я, думаю, смогу. Но отчего всё вокруг вдруг выглядит таким мрачным, как перед бурей?

Мы спустились вниз. У подножия лестницы — сбор прислуги. Тимофей тоже стоял в холле, лицо каменное. Я шла последней, сжимая руки перед собой. Дарья крепко держала Колю за плечо. Тамара Павловна вдруг выскользнула из тени и, сияя, пронеслась мимо нас, чуть ли не бегом — спешила встретить дорогую «маменьку».

И тут отворилась входная дверь.

Порыв ветра. Скрип тяжёлых створок.

И в комнату вошла она.

Высокая, несмотря на возраст. Прямая, как копьё. В меховом воротнике, с острым подбородком и лицом, покрытым сеткой морщин. И взгляд — пронзающий, оценивающий, хищный.

Молчание.

Графиня Евдокия обвела нас всех прищуренным взглядом.

— Что ж… — протянула она медленно. — Не вижу радости на лицах!

Она шагнула вперед. Стук её каблуков эхом отозвался в высоких стенах холла.

А потом её глаза остановились на мне.

Я инстинктивно отступила на полшага, но уже было поздно. Старуха направилась в мою сторону, остановилась вплотную, и в тот же миг хлёсткая пощёчина обожгла мне щеку вместо приветствия. От неожиданности я пошатнулась и застыла, ошеломленно глядя на дурную женщину.

Все замерли вместе со мной…

Щека горела болью. Старуха с ненавистью процедила сквозь зубы:

— Где ты шлялась?

И, не дожидаясь ответа, резко развернулась и пошла прочь, оставляя за собой запах крепких духов и ещё более крепкого презрения. Я стояла, ошеломлённая. Лицо горело, но не только от удара — от унижения, от бессилия, от дикого, клокочущего внутри негодования: что это вообще было?

Тимофей несколько мгновений смотрел на меня исподлобья. Похоже, удар матери его ни капли не удивил и не тронул. Будто он знал, что она так поступит. Когда Евдокия миновала его, он равнодушно развернулся и пошёл следом за матерью. Как и Тамара Павловна, скользнувшая за ним почти с облегчением.

Мы остались одни — я, Дарья и Коля. Мальчик вцепился в юбку матери, его губы дрожали. Евдокия Осиповна даже не взглянула на него за всё это время. И честно говоря, это было к лучшему.

Дарья первая нарушила молчание. Она шагнула ко мне, положила ладонь на плечо — с осторожностью, как будто я могла разбиться.

— Прости её, — сказала она тихо. — Мать стара и неразумна. Я знаю, это вряд ли тебя утешит… но такая у меня мать.

Я смотрела на неё — и только теперь по-настоящему видела истинное лицо человека. Не просто аккуратно причёсанную аристократку в бледном платье, а человека с большим искренним сердцем. Женщину. Очень уставшую женщину. И Колю — её сына — я теперь видела по-другому. Он был из другого теста. Они оба. В этом гадюшнике они тоже жертвы…

Ближе к вечеру Дарья снова пришла ко мне. Я сразу поняла — что-то произошло. Лицо её было белым, почти прозрачным, в глазах — тревога, боль и какая-то затаённая вина.

— Что случилось? — спросила я, и она только отмахнулась:

— Это всегда так. Она… она не терпит несовершенства. Ей хотелось ещё одного сына, а родилась я. Вот в этом моя вина. Она не прощает. Не умеет.

Я смотрела на неё с изумлением.

— Если бы у меня, — добавила она глухо, — вместо Коли родилась дочка, она бы, наверное, отреклась бы от меня…

Мне хотелось её утешить. Сказать что-то простое и доброе. Но слова не шли. Я только взяла её руку и сжала. Молча. Она поняла.

— Видеться с ней… лучше как можно реже, — прошептала Дарья и горько усмехнулась. А потом… потом посмотрела на меня с каким-то новым выражением. Виноватым. Сложным.

— Послушай… я узнала, почему она тебя ударила. Мне не хотелось тебе говорить, честно. Я бы промолчала, но… совесть не даёт. Понимаешь, это Тимофей. Он пошёл на обман. Чтобы вернуть тебя, он сказал матери, что ты… — она запнулась, — будто ты с младенцем жила чуть ли не в притоне. Это чтобы вынудить её потребовать внука назад. Возвращать тебя она не хотела. Категорически. Но он настаивал. И она… согласилась. Но теперь вот считает, что ты… ну, сама понимаешь. Возможно, она попытается выжить тебя отсюда. Но уже без Сережи. Будь осторожна, Полина. Постарайся не давать ей ни малейшего повода…

Меня объял ужас. До этого Тамару Павловну я считала чудовищем в юбке, но, несомненно, ошибалась. Она только отражение истинного демона во плоти ее матери.