Патруль 7 (СИ) - Гудвин Макс - Страница 44

Я вставал на ноги, словно ожидая оценки «Иппон». А когда повернулся, тело Сорокового уже дрожало и выдавало изо рта пену.

— Спародируй это, Сталлоне херов! — выдохнул я.

Подойдя ближе, извлёк пистолет из его кобуры, похлопал по карманам, нашёл ключ и снял с себя браслеты. Взял пару подушек, связал их полотенцем, сунул между ними руку с пистолетом и, приставив это к голове предателя, нажал на спуск.

Получилось не так тихо, как хотелось. А гильзу не выбросило — зажало между стволом и затвором. Но он был мёртв. Этим я решил ещё одну свою проблему. Ведь если Сороковой меня нашёл, то за ним придёт и ФБР. А если эту тварину подберут и изучат, пускай и в инвалидном состоянии, они получат ещё больше понимания о вернувшихся. Потому как переломы шеи — это не всегда смертельно. А вот пуля в голову — да.

Я навёл на него камеру телефона и сделал фото.

— Тиммейт, отправь копию нашей беседы с ним и это фото в ОЗЛ-спецсвязь с пометкой «предатель уничтожен».

— Сделано!

— Что по активности противника? — произнёс я.

— Сложно сказать. Но я уверенно могу сообщить: если Сороковой предатель, то твоя новая личность засвечена. А значит, тебе нельзя в порт.

— Принято, — произнёс я.

И, бегло похватав свои вещи, я убрал зажатую гильзу у пистолета неизвестной мне модели и, сунув его за пояс, пошёл спешным шагом отсюда прочь. Казачок оказался не очень умным. А ведь он мог бы обманом сопроводить меня в лапы ФБР. Но нет — его разбойничья натура и тут дала о себе знать.

Проходя мимо зеркала в парадной отеля, я заметил, что у меня окровавлено лицо. Нет, меня не зацепило нигде. Однако из носа сочилась кровь. Я утёр её рукавом рубашки Тома.

С-сука, это какая-то новая приколюшка со здоровьем — раньше никогда нос не тек. Но и лицо Сидорова перед броском я ещё в своей жизни не видел.

На душе растекалось тепло. Это был кайф. Кайф от того, что я травмировал человека. Нет, не от того, что я убил, а от того, что применил бросок с максимальной жестокостью.

С-сука. Вот где оно проявилось-то. И если я что-то почерпнул от предателя Саймона, то это было оно — почти невероятная волна удовольствия и странного, личного господства. И самое пугающее, что ниже живота почувствовалось напряжение. Блин, у этого психа привставал член, когда он калечил людей. И эту новую мою особенность надо как-то контролировать, чтобы условный Саймон не захватил мою душу целиком.

Конечно, он хотел бороться. И бороться кроваво. За тем же, зачем пикапер клеит очередную девушку, так и он выходил на ковры получать свой экстаз.

Я вышел из отеля через чёрный ход. Ночь встретила меня прохладой Сиэтла и запахом мусорных баков. Я шёл быстро, а моя шляпа была надвинута на глаза, подбородок прижат к груди. Голова шумела по-новому — слишком много вспышек-весточек о смерти, слишком мало отдыха. Ну хоть свои теперь не будут охотиться за моей головой.

Свернув за угол, я замер, услышав, как к отелю подъезжают машины. А выглянув увидел, что три чёрных одинаковых внедорожника с тонированными стёклами. Остановились у парадного входа. Их двери открылись одновременно.

Из машин вышли люди в чёрном. Без формы, без опознавательных знаков. Чёрные куртки, чёрные тактические штаны, чёрные ботинки. Лица скрыты балаклавами. У всех были короткоствольные автоматы с глушителями. Двигались они слаженно и быстро.

Но они опоздали. А я более чем успел.

— На пять минут, — прошептал Тиммейт в наушнике. — Если бы ты задержался — взяли бы.

— Но я не задержался, — ответил я, уходя в тёмный переулок.

Переулок тянулся между двумя глухими стенами — с одной стороны складское помещение без окон, с другой — высоченный забор из сетки-рабицы, поросший диким виноградом. Я двигался вдоль него, прижимаясь к теням, стараясь ступать быстро и бесшумно. А ботинки Тома, разношенные и мягкие, не скрипели по асфальту.

В конце переулка был ещё один поворот налево, в узкую щель между парковочным комплексом и жилым домом. Я протиснулся туда, чувствуя, как стены сжимают меня с боков, ощущая, как запахи мочи и сырости снова настигают мой разум. Видимо, так я и запомню США.

Я вышел на параллельную улицу. Здесь было тише, а вокруг были старые двухэтажные дома да припаркованные у обочин машины. Я пересёк дорогу, нырнул в арку и оказался во дворах, тёмных, заставленных ржавыми контейнерами и детскими качелями, которые едва скрипели на ветру. Почему-то вспомнился фильм «Терминатор» и все кошмары на улице Вязов.

Я шёл, не останавливаясь.

Однако город, который я стремился оставить позади, вдруг ожил. Сначала одна сирена пронзила ночную тишину — протяжная, басовитая, будто раненый зверь завыл где-то в районе центра. Потом вторая, выше тоном, подхватила её. Потом третья, четвёртая, пятая — и вот уже весь ночной Сиэтл залился этим многоголосым воем, от которого по спине побежали мурашки. Красные и синие огни мигалок замелькали между домами, отражаясь в стёклах, рисуя на стенах причудливые тени.

Я стоял на границе света и тьмы и смотрел, как город просыпается по тревоге. Патрульные машины носились по улицам, перекрывая выезды, прочёсывая кварталы. Там, далеко, где меня уже не было, хлопали дверцы, звучали команды, перекликались по рации. Они искали меня. Знали, что я где-то здесь, что я не мог уйти далеко. Но они не знали главного — я уже был вне их досягаемости.

А когда «кольца» аналога нашего плана — «Перехват» расширились, я снова обходил их. Не спеша, без суеты и паники, просто двигаясь по тем улицам, куда ещё не доехали сине-красные огни. Там, где тишина ещё не была нарушена воем сирен. Где люди спали и не знали, что их город стал ареной охоты на человека со шрамами на лице.

Одна патрульная машина проехала совсем рядом, мимо. Водитель смотрел вперёд, на освещённую улицу, а не в чёрный переулок, где я замер, прижавшись спиной к холодной стене. Я видел его лицо — молодое, напряжённое, с капельками пота на висках. Он боялся. Не меня, а того, что я мог сделать. Значит ориентировку уже показали с моим послужным списком.

Так… через дворы, через арки, через пустыри, поросшие бурьяном, я покинул Сиэтл, который оказался маленьким, словно тот же Томск, если бы Томск стоял на море. И через два часа я уже был на его окраине, где асфальт сменялся гравием, а фонари исчезали, уступая место темноте. Когда сирены остались позади, я пересёк последнюю улицу и шагнул с асфальта на землю. Здесь уже не было никакого освещения. Только звёзды над головой и тёмная стена леса, которая ждала меня, раскрыв свои объятия.

И только тут я остановился.

— Тиммейт, они идут за мной? — спросил я.

— Нет данных. Те боевые группы не носили телефонов. Они словно знают, что мы можем их видеть через сеть.

Я шёл по высокой тёмной траве, а лес неумолимо приближался — тёмная стена сосен и пихт, подступавшая к городской черте. И вот я шагнул под своды деревьев, и они сомкнулись надо мной, скрывая от чужих глаз.

И только тут, я закрыл глаза, словно давая им отдохнуть, и снова увидел Саймона. Он улыбался. Словно человек, который хотел, чтобы я развернулся и перебил их всех. Чтобы я получил тот самый кайф от хруста костей и тепло чужой крови на лице.

И в какой-то момент время потеряло счёт. Я шёл через горы, потому что трассы оказались перекрытыми. Сине-красные огни дежурили на каждом перекрёстке, и Тиммейт, который видел их через камеры на столбах, говорил только одно: «Не туда, Медоед. В лес. Только лес».

И я шёл.

Сначала были предгорья — редкие сосны, жёлтая трава, валуны, оставшиеся от древних ледников. Потом деревья стали выше, стволы толще, а тропа, если её можно было так назвать, превратилась в едва заметную звериную тропку. Я шагал, переступая через корни, обходя камни, которые норовили выскользнуть из-под ног.

Горы встретили меня холодом, как будто бывает иначе. Даже днём, когда солнце поднималось в зенит, воздух оставался прохладным — может, потому что снег, который лежал на северных склонах, не таял круглый год. Я застегнул куртку, надвинул шляпу глубже и шёл. День сменялся ночью, ночь — днём, а я всё шёл и шёл.