Мой кошмарный роман (СИ) - Паршуткина Надежда - Страница 18

Дверь в ванную закрылась с тихим, но окончательным щелчком. А её образ — этот чуждый, откровенный, почти нагой, с алеющей, как клеймо, отметиной на шее — так и остался витать в воздухе, обжигая сознание. Она… Что она делает? Пытается забыться в последние дни, оставшиеся до нашего соединения? Наслаждается своей свободой, своей жизнью без меня? Или…

Нет. Мысль была острее и чернее. Другой? Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Нет, не может быть. Тогда бы я почувствовал. Чужой запах, чужую энергетику — это въедается в ауру, её не смоешь парфюмом. Это случилось сегодня. Только что. Как вспышка, как предательский выпад из-за угла.

Почему? Ярость отступила на мгновение, уступив место куда более страшному, подтачивающему чувству — сомнению. Неужели… я так плох? Недостаточен? Не способен дать ей то, что нужно? Глупый, чисто человеческий вопрос, от которого дракон в глубине души издал низкий, угрожающий рык. Мы знаем, что это не так, — будто говорил этот рык. Наши связи глубже, наши ночи жарче любого человеческого огня. Но знаем мы и другое, из горькой мудрости наших кланов: у дракониц, в отличие от драконов, нет врождённого, звериного инстинкта верности. Они могут изменить. Не по прихоти, а только в одном случае — если муж заслужил. Пренебрежением. Слабостью. Душевной чёрствостью.

Чем же я заслужил? — вопрос молотом ударил в самое нутро. Что я сделал не так? Я отдавал ей всё своё внимание, каждую крупицу нежности, на какую только способен. Я ждал, считая минуты. Я готовил ей будущее, высекая его из камня и вышивая на ткани. Где моя ошибка? За какое упущение, за какую оплошность она… она позволяет другим касаться её?

Алая метка на её шее пылала в моём воображении ярче боевого штандарта. Сейчас бы найти того, кто осмелился… Ощущение было физическим — сжавшиеся кулаки, напряжённые челюсти, дикое, первобытное желание найти, вырвать, растоптать. Мгновенно. Без лишних слов. Без следов.

Я заставил себя выдохнуть, отбросив эти кровавые видения. Сейчас они были бесполезны. Сейчас важно было другое. Я одним резким движением стянул с себя тунику и штаны и вошёл в ванную. Тёплый, густой пар, напоенный ароматами горных трав и сандала, обволок меня. Она лежала на мраморном краю купели, запрокинув голову, глаза закрыты. Вся эта чуждая яркость с неё смыта. Теперь её тело, чистое и бледное, было почти скрыто шапкой белоснежной пены. Она казалась уставшей до предела и… беззащитной. Такой, какой я её знал и любил. Моей.

— Игнат? — она приоткрыла глаза, и в глубине мелькнуло удивление.

Я не стал ничего спрашивать. Слова были сейчас лишними, они могли только ранить. Я просто вошёл в воду, заставляя её волноваться, и приблизился.

— Позволь, — мой голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но с непоколебимой твёрдостью. — Позволь мне вымыть тебя.

Она молча кивнула, снова закрыв глаза, словно сдаваясь. Я взял кусок мыла, пахнущего мёдом и лавандой, и мягкую губку из морской пены. Начал с её волос, погружая пальцы в мягкие пряди, тщательно массируя кожу головы. Я смывал не просто пот и пыль. Я смывал остатки того мира, запах чужих духов, клубной духоты, следы чужого дыхания. Потом двинулся ниже: плечи, изгиб спины, руки. Каждое движение было медленным, осознанным, почти священнодействием. Я лучше, — неумолимо стучало в висках. — Я докажу это. Я буду так хорош для тебя, что мысль о другом покажется кощунством. Даже когда ты там, одна, ты будешь чувствовать моё прикосновение.

Когда вода начала остывать, я аккуратно вынул её из купели, завернул в огромное, пушистое полотенце и на руках отнёс в спальню. Уложил на постель, застеленную мягчайшими мехами. Обтирал насухо с сосредоточенной нежностью, будто имел дело с драгоценнейшим хрупким артефактом. Провёл ладонью по её влажным волосам — и под лёгким всплеском магии они стали сухими, шелковистыми и послушными.

А потом я начал целовать. Не спеша. С методичностью полководца, завоёвывающего потерянную территорию. Шею — особенно тщательно, сантиметр за сантиметром, словно пытаясь своей кожей и губами стереть ту, чужую отметину. Плечи, ключицы. Я спускался ниже, оставляя поцелуи на каждом ребре, на мягкой плоскости живота. Я хотел не заклеймить её снова, а стереть всё лишнее сотнями моих, единственно верных прикосновений. Спустился ещё ниже, к самой её сути, и начал ласкать языком. Медленно. Внимательно. Изучая каждый её вздох, каждое мелкое подрагивание.

Она застонала, её пальцы впились в мех под ней.

— Игнат, не надо… — её голос был слабым, в нём звучала не просьба остановиться, а признание собственной уязвимости, смешанной с усталостью.

Я приподнялся, чтобы видеть её лицо, залитое стыдливым румянцем.

— Не нравится? — спросил я, и в ровный тон сознательно вплелась ядовитая нить той самой, гложущей ревности. — Он делает это лучше?

Зачем я это спросил? Чтобы снова вонзить нож в собственную рану? Чтобы эта чёрная, холодная змея недоговорённостей и подозрений снова подняла голову?

— Игнат, нет никого! — она открыла глаза, и в них вспыхнуло что-то вроде отчаяния. — Этот засос… это не «метка», не клеймо! Это просто… сильно поцеловали. Случайно. Это была глупость, я не хотела! Больше ничего не было. Я клянусь тебе.

Я смотрел на неё, проводя подушечками пальцев по нежной коже внутренней стороны её бедра. Правда? Или просто ловкие слова, чтобы утихомирить зверя, почуявшего угрозу? Чёрт возьми, мало мне дневных битв и придворных интриг, теперь я должен ещё и в этом сомневаться, гадать, терзаться?

Я не стал больше спрашивать. Снова опустился к ней и возобновил ласки, но теперь с новой, почти яростной интенсивностью. Я входил в неё языком глубже, чувствовал, как содрогается всё её тело, как оно отзывается на мои требования, на моё владение. Ласкал её так долго и так искусно, пока она не сошла с ума, не выгнулась дугой, не закричала моё имя, и не обрушилась в пучину наслаждения, кончая в судорогах, которые я чувствовал на своих губах и пальцах.

Я прилёг рядом, переводя дух, и снова начал целовать её тело. Теперь нежно, почти расслабленно. Водил губами вокруг твёрдых, чувствительных сосков, гладил бока, бёдра, пока она снова не начала откликаться, не задышала прерывисто, не потянулась ко мне с тихим, нуждающимся стоном.

Только тогда я вошёл в неё. Нежно, но абсолютно, до самого предела, и начал любить её. Не просто совершать движение, а творить ритуал. Медленно, вымеряя каждый толчок, каждый уход, чтобы он был идеальным. Потом снова и ещё раз. Я не просто хотел её. Я хотел насытить её. Насытить собой до краёв, до самой последней клеточки. Чтобы в её памяти, в её плоти, в самой её сути не осталось ни малейшей щели для кого-то другого. Чтобы даже мимолётная мысль о постороннем вызывала лишь смутное, стыдливое воспоминание о моей силе, моей нежности, моей всепоглощающей, безраздельной страсти.

Я любил её несколько раз. До полного изнеможения. До той грани, где она уже не могла ничего, кроме как слабо стонать и цепляться за меня ослабевшими, беспомощными пальцами. Пока её глаза не закрылись — не от сна, а от полного, блаженного, животного истощения.

Вот так, — подумал я, глядя, как она засыпает, прижавшись щекой к моей груди, вся испещрённая следами моих поцелуев, как новой картой, начертанной поверх старой. — Хотя бы до следующей ночи. Хотя бы до завтрашнего заката в твоём мире, ты будешь помнить только меня. Только этот жар. Только эту боль. Только эту любовь.

Маша

Я проснулась утром с единственной мыслью, пульсирующей в висках: мне есть что доказывать.

Нет, не ему. Себе. Потому что увидеть в его глазах ту боль, ту чёрную, разъедающую ревность, тот сорвавшийся с губ вопрос: «Он лучше?» — было невыносимо. Это оставило глубокий, кровоточащий след где-то под рёбрами. Игнат сомневался во мне. В нас. В том, что я чувствую.

Я должна была стереть это сомнение. Сжечь дотла. Следующей ночью я приду к нему не в пижаме с зайчиками, не в клубном тряпье, которое неизвестно кто видел и трогал. Я приду к нему так, чтобы он забыл, как дышать.