Жена офицера. Цена его чести (СИ) - Ви Чарли - Страница 11

В голове звучат слова Марины: «Могла бы и простить». Дура.

Я злюсь на неё, но всё чётче начинаю осознавать, что именно эти слова меня так злят. Царапают и раздражают, потому что заставляют думать, что это правда.

Срываюсь с места, не могу здесь. Душно. Выхожу на улицу. Здесь свежий ветер.

Мне нужен звонок. Один звонок. Хочу услышать Надин голос, иначе свихнусь от этих мыслей.

Отхожу подальше от блиндажа и вставляю сим-карту в телефон. Брякает СМС. Сердце замирает. Надя.

«Брагин, если ты решил мне отомстить своей смертью, то имей в виду мне эта жертва не нужна. Умрёшь – возненавижу ещё больше».

Слова Артёма, как заноза, засели глубоко в сознании. «Он до сих пор любит тебя». Я старалась их игнорировать, вычеркнуть, затоптать в себе поднимающуюся от них слабость. Я злилась на него, на его непрошеное заступничество, на эту упрямую мужскую солидарность.

Несколько дней я жила в режиме автомата: работа, дом, Стёпа, бесконечные хлопоты. Я намеренно выматывала себя до предела, чтобы вечером упасть на кровать и провалиться в беспамятство, не оставляя места ни мыслям, ни чувствам. Но стоило на секунду остановиться, как в голове тут же возникало: «Он лезет в самое пекло, будто ищет смерти». И по спине бежал ледяной холод.

Я не хотела ему писать. Не хотела звонить. Каждая такая мысль встречала во мне яростный отпор. Зачем? Что я могу сказать? «Пожалей себя ради нас»? Но «нас» больше не было. «Не умирай, я всё простила»? А я не простила. Любая попытка связаться с ним казалась предательством самой себя, капитуляцией перед той болью, что он мне причинил.

Но ночью контроль ослабевал.

Я стою посреди белой, ярко освещённой комнаты, похожей на кабинет в нашей районной больнице. Вокруг тихо и пусто. Дверь открывается, входит врач в белом халате, с усталым, безразличным лицом. – Пойдёмте, – коротко говорит он. – Зачем? Куда? – спрашиваю я, но он уже отвернулся и вышел. Я следую за ним, и в тот же миг стерильные белые стены сменяются обшарпанными, грязно-зелёными. Мы идём по длинному пустынному коридору старой, обшарпанной больницы. Под ногами скрипит песок, в воздухе висит пыль, как после бомбёжки и запах тления. Мне до жути страшно, ноги ватные, но я иду, не в силах ослушаться.

Наконец, мы входим в большое помещение с голыми бетонными стенами. Посередине стоят металлические столы, и на них лежат люди, накрытые простынями с головой. Ледяной ужас сковывает меня. Я даже сказать ничего не могу, будто кто ледяной хваткой сжал мне горло. Врач подходит к одному из столов. – Мне надо, чтобы вы опознали своего мужа, – безразлично произносит он и резким движением откидывает простыню. Там лежит Архип. Я не вижу его лица, потому что его нет. Но чётко понимаю, что это он. На месте лица сплошная, кроваво-мясистая воронка.

Я проснулась от собственного крика, который хрипло вырывается их сдавленного горла. Вскочила на кровати, вся дрожа, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Холодный пот струился по спине, простыня подо мной была мокрой. Вокруг знакомая темнота моей комнаты, но ужас из сна не отпускал, он был плотным, осязаемым, он давил на грудь, не давая дышать.

Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Перед глазами стояло это жуткое изображение – его тело и эта пустота вместо лица. Дышать было нечем, а в груди разливалась такая острая, физическая боль, что я едва сдерживала стон.

Минуты три я просто сидела, пытаясь отдышаться, трясясь, как в лихорадке. Сознание пыталось вернуть контроль: «Это всего лишь сон. Глупость. Он жив». Но сердце разрывалось от этого виде́ния, не хотело слушать. Оно кричало, что это – возможная реальность. Реальность, в которой его больше нет. Навсегда.

Прошло десять минут, может, больше. Дрожь понемногу отступала, оставляя после себя леденящую пустоту и осознание одной простой, страшной вещи: я не хочу, чтобы он умер. Не хочу, чтобы его не было. Даже с этой болью, даже с этой изменой, даже с этой ненавистью – мир, в котором его нет, был в тысячу раз страшнее и безнадёжнее.

Я потянулась к тумбочке и схватила телефон. Экран ослепил в темноте. Пальцы дрожали, с трудом попадая по клавишам. Я не думала о словах, не строила фразы. Я просто выплеснула наружу тот ужас, что жил в моём сне и теперь жил во мне.

«Брагин, если ты решил мне отомстить своей смертью, то имей в виду мне эта жертва не нужна. Умрёшь – возненавижу ещё больше».

Я нажала «отправить» и выронила телефон, будто он обжёг мне пальцы. Сообщение ушло. Мост был перекинут. Я нарушила своё же молчание, поддалась панике, показала свою слабость. Знаю, что буду жалеть...

Но следом прилетел ответ: «Обещаю, что сделаю всё, чтобы остаться в живых. Я люблю тебя и Стёпу. Поцелуй его от меня»

День за днём, неделя за неделей пролетел месяц.

Я словно жила в двух параллельных мирах, которые едва соприкасались короткими вспышками света на экране телефона.

Мой день начинался в шесть утра. Стёпино «мама», тёплое и сонное, прижимание к груди, когда я брала его из кроватки. Завтрак, сборы, маршрутка в садик. Его цепкие пальчики, отпускающие мою руку у двери группы, – каждый раз боль от расставания с сыном. Адаптация давалась тяжело. Неделю я водила его в садик, неделю он болел. Маме приходилось водиться с сыном весь день, если я была на работе. Больничные брать каждый раз не было возможности.

«Хмельной» не менялся. Тот же запах пива, перегара, тоска, те же лица, те же шутки. Но я научилась не просто отключаться, а прятаться в мыслях. Иногда они были пустыми, иногда – о Стёпе, о том, что приготовить на ужин, о том что надо сделать, когда приеду домой. Иногда – о нём. Теперь я разрешала себе думать об Архипе.

Боль стала другой. Острая, режущая, как стекло, превратилась в тупую ломоту в груди. Она стала частью моего состояния, как усталость в мышцах к концу смены. Я больше не плакала по ночам, сжимая подушку. Я просто жила с ней.

Периодически приходили СМС. Иногда утром, иногда глубокой ночью. Всегда короткие. Без лишних слов.

«Всё в порядке. Жив».

«Завтра на задание. Связи не будет дня три. Не волнуйся».

«Вернулись. Целые. Как вы?»

Я отвечала редко. Раз в неделю, могла скинуть одно фото: Стёпа играет в машинки, Стёпа спит, прикрывшись ладошкой. Без комментариев. Это не было общением. Это было… подтверждением того, что мы ещё есть. «Мы живы. Ты жив. Вот точка соприкосновения».

Его ответ на моё ночное, истеричное сообщение стал чем-то вроде молчаливого договора. Он не лез с объяснениями, не требовал разговоров. Он просто напоминал о своём существовании. И в этом была какая-то вымученная деликатность, которая раздражала и… давала слабую, едва уловимую опору.

О прощении я не думала. Само слово казалось мне предательством, слабостью, стиранием себя.

Заявление на развод я подала ещё месяц назад. Основание – измена, подтверждённая материалами («спасибо» Марине, за её «подарок» – фотографию, которую она мне прислала).

Сегодня пришёл ответ из суда. Я распечатала его в ближайшем копицентре после работы.

«В связи с прохождением военной службы по призыву ответчик, Брагин Архип Сергеевич, явиться в судебное заседание не может. Рассмотрение дела откладывается до возможности его личного присутствия либо до окончания срока службы».

Архип был недосягаем. Защищён своим статусом, этой войной, этим долгом, который оказался прочнее наших брачных уз.

Оставалось только ждать его следующего отпуска. Всё произошло, как он и обещал. Развод оказался привилегией, которую я пока не могла себе позволить.

Я вернулась домой, делала всё на автомате: разогрела ужин, покормила Стёпу, искупала его. Он, чувствуя моё напряжение, капризничал больше обычного, не хотел засыпать. Я лежала с ним рядом в его кроватке, гладила по спинке и смотрела в потолок. Ощущение ловушки было физическим – будто стены нашей спальни, эти знакомые обои с корабликами, которые мы клеили с Архипом, когда я была беременна, медленно сдвигаются.