Жена офицера. Цена его чести (СИ) - Ви Чарли - Страница 10

Сам выскакиваю из-за укрытия, не думая. Ноги сами несут по изрытой земле. Свист пуль – просто фоновая музыка. Какая разница? Если шлёпнут тут – Наде хоть деньги выплатят. Им помощь сейчас нужна. А мне... мне уже ничего не надо.

Двое ребят из «Грома» прижаты к остаткам стены. Один, «Шмель», молоденький пацан, держится за бедро, лицо белое. Второй, «Бывалый», пытается его тащить, под шквальным огнём.

– Тащи его ко мне! – рычу я, падаю рядом, вскидываю автомат, выдаю длинную очередь в сторону вспышек на высоте. – «Вепрь», жми их, блядь! Что ты им глазки строишь?

Пуля срывает кусок камуфляжа с рукава, обжигая кожу. Лёгкая царапина. Мозг фиксирует: не смертельно. Продолжать.

Хватаю «Шмеля» за шиворот, «Бывалый» подхватывает с другой стороны. Тащим его, спотыкаясь, к ближайшей воронке. Пули бьют по земле у самых ног. Кажется, вечность. На самом деле – секунды.

Заваливаемся за бревно. Отдышаться.

– «Гром», я «Батя». Доложите статус.

– Отступают. Что у вас?

– «Шмель» ранен, но жив.

– Спасибо, «Батя», – голос «Бывалого» хриплый.

Всё. Люди живы. Атаку отразили. Задачи выполнены.

Вечер. Лагерь.

Пыль въелась в поры так, что, кажется, уже не отмоешь. Гарь от выстрелов и сладковатый запах горелого бензина висят в воздухе, смешиваясь с запахом пота и металла. Отчёт о проведённой операции написан. Разбор полётов с подчинёнными прошёл чётко, по делу. Никаких лишних слов. Никаких эмоций.

Ужин. Механические движения вилки. Картофельное пюре, какая-то котлета. Безвкусно. Я проглатываю пищу, чувствуя лишь её температуру. Сослуживцы о чём-то говорят, смеются.

– «Батя», ты совсем охуел? – «Вепрь» качает головой, протягивая мне кружку с чаем. – Зачем в самое пекло полез? Тебе жить охота, или как?

Я делаю глоток. Горячая жидкость обжигает губы. Внутри – та же пустота.

– Где суждено умереть, там и помрёшь, – говорю я, и на губах сама собой появляется что-то вроде улыбки. Пустая, безжизненная. – Если твой час пришёл, то и кирпич на голову свалится. Чего бояться?

– Да уж, фартовый ты, – хмыкает «Вепрь». – Тебе бы в карты играть.

– Не в картах счастье, – отшучиваюсь я отворачиваясь.

Они думают, я бесстрашный. Герой. Они не знают, что внутри нет ничего, что можно было бы бояться потерять. Страх живёт там, где есть что терять. У меня ничего не осталось. Только долг. И пустота, которая сжирает всё.

Возвращаюсь в свой закуток. Угол в казарме, отгороженный шторой и тумбочкой. Сажусь на койку, слышу, как пружины скрипят под весом. Рука чуть побаливает – та самая царапина. Пустяк. Забыл бы, если бы не…

Шаги. Лёгкие, неуверенные. Останавливаются рядом. Поднимаю взгляд.

Марина. Стоит, переминается с ноги на ногу, в руках – бинт, вата, спирт, зелёнка.

– Ребята донесли, что ты ранен, – говорит она тихо, не глядя мне в глаза. – Почему не пришёл на перевязку?

Я молчу. Просто смотрю на неё. Внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. Она – живое напоминание о том дне. О том звонке. О той пропасти, что пролегла между мной и Надей.

– Ну что ты на меня зверем смотришь? – голос её дрогнул, в нём слышатся и обида, и вызов. – Да влюбилась я в тебя, так что теперь, распять меня надо? Сказала же, больше не буду к тебе подходить. Просто… перевязать руку хотя бы дай. Себе же хуже делаешь. Занесёшь заражение.

Она делает шаг вперёд, протягивая руку с бинтом. Её пальцы чуть дрожат.

Во мне всё сопротивляется. Прикосновение. Её прикосновение. После всего. Но она права. Глупо гибнуть из-за глупой царапины. И эта мысль – не о себе, а о том, что это будет ещё одной глупостью, ещё одним провалом – заставляет молча кивнуть.

– Только быстро, – бросаю я, и голос звучит хрипло, будто я не разговаривал целый день.

Она осторожно садится рядом, на край койки. Берёт мою руку. Её пальцы холодные. Она аккуратно, профессионально обрабатывает царапину. Воздух пахнет спиртом и её цветочными духами. Чужими.

(Архип)

Я сижу неподвижно, сжав челюсти, глядя поверх её головы в стену. Каждое её прикосновение – как удар током. Оно будит в памяти другие воспоминания. Надины руки. Тёплые, уверенные, родные. Как она водила ладонями по моей груди, нежно, невесомо.

– Готово, – тихо говорит Марина, завязывая узел. Она не уходит сразу. Сидит, опустив голову. – Архип… я…

– Всё, – обрываю я её, убирая руку. – Спасибо.

Больше мне нечего ей сказать. Ни упрёков, ни вопросов. Пустота.

Она понимает, но не уходит. Она стоит, опустив голову, и я чувствую её взгляд на себе, будто прикосновение раскалённого железа. Она медлит, нарушая хрупкое перемирие, которое и так даётся с трудом.

– Архип... – начинает она снова, и в её голосе слышится дрожь. – Мы же могли... Я понимаю, ты зол. Но...

Я молчу. Сжимаю челюсти так, что сводит скулы. Каждое её слово раздражает, напоминает о моей слабости, о том как я трахал её. Сейчас меня тошнит от самого себя. А она как источник этой тошноты.

Внезапно она делает шаг и садится рядом на койку. Пружины жалобно скрипят. Я чувствую, как всё моё тело напрягается, становясь каменным. Она прижимается лбом к моему плечу. Её прикосновение – чужое, навязчивое, невыносимое.

Мне хочется резко отодвинуться, оттолкнуть её, но я замираю, скованный каким-то оцепенением.

– Мне тебя не хватает, – шепчет она, прижимаясь, и её голос прерывается. – Что мне делать со своими чувствами? А она тебя послала. Разве любящая жена не должна понимать, что здесь тяжело? Могла бы и простить... Я бы простила. А ты... ты теперь что, верность ей решил хранить? После всего?

Что-то рвётся во мне с треском. Тот самый последний предохранитель, что сдерживал всю ярость, всю боль, всё отчаяние.

— Вон, — вырывается у меня хриплый, едва слышный шёпот, больше похожий на рык. — Пошла вон.

Она резко вскидывает на меня голову. Её глаза полны слёз, но в них и обида, и вызов.

— Это твоя благодарность? — голос её срывается. — За то, что я рядом была, когда тебе было одиноко? Когда ты нуждался в тепле? Я теперь для тебя не человек? А ещё командир называется... Ведь я считала тебя самым справедливым, а ты... ты сейчас поступаешь как трус! Прячешься за свою боль и гонишь тех, кому ты не безразличен!

Это последняя капля. Я резко встаю с койки, заставляя её отпрянуть. Вся моя фигура, вся выправка командира, которую я носил как броню, теперь обрушивается на неё.

— Младший сержант Кроева! — мой голос гремит в вечерней тишине блиндажа, холодно и резко, не оставляя места для возражений. — Вы забываетесь!

Она замирает, зрачки расширяются от шока.

— Я ваш командир, а не объект для обсуждения ваших личных чувств! — добиваю её. — Вы нарушаете субординацию, вы позволяете себе неподобающие высказывания в адрес вышестоящего и его семьи! Вы забыли, где находитесь?

Я вижу, как она бледнеет, как слёзы блестят в её глазах, растерянность сменяется злостью и осознанием собственной ошибки.

— Ваша задача — выполнять приказы и оказывать медицинскую помощь, а не устраивать здесь самодеятельность! — продолжаю я, не давая ей опомниться. — Ещё одно слово не по уставу, ещё один шаг в мою сторону — и я оформлю рапорт о вашем несоответствии занимаемой должности! Ясно?!

Она молча кивает, не в силах вымолвить ни слова. Вся её напускная дерзость испарилась, оставив лишь испуганную девчонку.

— Теперь — вон из блиндажа. И чтобы я вас больше здесь не видел.

Она пулей вскакивает и, не глядя на меня, почти бегом выходит, спину продолжает держать прямо.

Я остаюсь стоять посреди закутка, тяжело дыша. В ушах стучит кровь. Внутри — выжженная земля. Я только что отыгрался на ней. Выместил на ней всю свою злость, всю свою боль. Я вёл себя как последний мудак. Но по-другому было нельзя. Иного языка она бы не поняла. Всё итак слишком далеко зашло.

Я снова падаю на койку, закрываю глаза. Но теперь, кроме воспоминаний о Наде, меня терзает ещё и чувство глубокого отвращения к самому себе. Я сломал не только свою жизнь.