Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 5

Здесь, при его затруднении с ответом на этот вопрос, проступили серьёзнейшие эффекты дружеской педагогики Берлингейма: воображение Эбенезера возбуждалось любым субъектом, которого он встречал либо в книгах, либо вне книг, и который умел с умом и сноровкой делать неважно, что; его одинаково приводили в восторг сокольники, учёные, каменщики, трубочисты, проститутки, адмиралы, карманники, парусные мастера, подавальщицы, аптекари и канониры.

«Ах, Боже, – писал он Анне об этом периоде, – как просто было бы выбрать Призвание, имей человек всё возможное Время для жизни! Я был бы пятьдесят лет Барристером, пятьдесят – Лекарем, пятьдесят – Клириком, пятьдесят – Солдатом! Да, и пятьдесят – Вором, а пятьдесят – Судией! Все Пути суть Пути прекрасные, о возлюбленная Сестра, один ничем не хуже другого, и вот с одной-единственной Жизнью на расходование я – Босяк у Портного с Наличностью лишь на пару Рейтуз, или Учёный в Книжной Лавке с Деньгами на одну Книгу: выбрать десяток – не Беда, выбрать одну – невозможно! Всякая Торговля, все Ремесла, все Профессии отменны, но ни одна не лучше остальных. Милая Анна, я не могу выбрать: моё Седалище падает наземь промеж двух Стульев!»

Другими словами, по складу он вовсе не склонялся к какой-либо карьере и, что хуже (как будто мало было этого прискорбного отрицания), не выглядел устойчивой личностью: то разнообразие темпераментов и характеров, которое он наблюдал в Кембридже и литературе, завораживало его не меньше, чем изобилие жизненных стезей, с таким же трудным выбором. Он равно восхищался сангвиником, флегматиком, холериком, меланхоликом, ипохондриком и человеком уравновешенным, дураком и мудрецом, энтузиастом и занудой, болтуном и молчуном и, самое досадное, людьми последовательными и непостоянными. Сходным образом ему казалось, что быть тучным настолько же замечательно, как и стройным, невысоким – как рослым, невзрачным – как симпатичным. В довершение его затруднений – и это, возможно, последствие вышеперечисленного – Эбенезера можно было убедить (по крайней мере, теоретически) любой мировой философией, даже любым более твёрдым мнением, сформулированным поэтически или выраженным привлекательно, поскольку чувствами он не был, похоже, предрасположен к какой-либо точке зрения вообще. Представление, будто мир создан из воды, как заявлял Фалес, было для него таким же приемлемым, как мнение Анаксимена, считавшего, что тот создан из воздуха, или огня – à la[24] Гераклит, или из всех трёх субстанций и грязи в придачу, как заверял Эмпедокл; что всё это материя, как утверждал Гоббс, или сознание, как полагали некоторые последователи Локка – перечисленное казалось нашему поэту одинаково вероятным, а что до этики, то существуй возможность быть всеми тремя, а не только одним, он был бы рад единожды умереть святым, единожды – устрашённым грешником, а в промежутке – чуть тёплым[25].

У человека этого (если вкратце), благодаря и Берлингейму, и природной предрасположенности, шла кругом голова от красоты возможного; ослеплённый, он воздевал руки, когда оказывался перед выбором, и, удовлетворённый наполовину, плыл по течению, подобно никчёмному плавучему мусору. Хотя сессия закончилась, он остался в Кембридже. На протяжении недели он просто томился в своих комнатах, отрешённо читая и выкуривая табак, к коему пристрастился, трубку за трубкой. Со временем чтение сделалось невозможным, курение тоже превратилось в докуку, и он беспокойно бродил по комнате. Казалось, что с минуты на минуту придёт головная боль, однако не приходила.

Наконец, настал день, когда он не соизволил ни одеться, ни поесть, а сидел, застыв в ночной рубашке у окна, и глазел на улицу, не в силах выбрать движение даже несколько часов спустя, когда простодушный мочевой пузырь подсказал ему оное.

На его счастье (иначе он покрылся бы мхом, где сидел), вскоре после обеда Эбенезера вывел из диковинного транса сильнейший стук в дверь.

– Эбен! Эбен! Молю, впусти меня живо!

– Кто там? – выкрикнул Эбенезер и в тревоге вскочил: у него не было друзей в колледже, которые могли его выкликивать.

– Отвори и увидишь, – хохотнул визитёр. – Только поторопись, заклинаю!

– Обождите минуту. Мне нужно одеться.

– Что? Не одет? Святые угодники, ну и лодырь! Неважно, малыш, сейчас же впусти меня!

Эбенезер узнал голос, который не слышал три года.

– Генри! – вскрикнул он и распахнул дверь.

– И никто иной, – рассмеялся Берлингейм, сжимая его в объятиях. – Подумать только, каким ты вымахал увальнем! Добрых шесть футов! И до сих пор в постели в этот час! – Он пощупал лоб юноши. – Однако никакой лихорадки. Что тебя гложет, дружок? А, ладно, неважно. Минуту… – гость подскочил к окну и осторожно глянул вниз. – А, вот он, негодяй! Сюда, Эбен!

Эбенезер поспешил подойти.

– Что такое?

– Вон он, вон! – Берлингейм указал на улицу. – Идёт мимо пивной! Знаешь этого джентльмена с ореховой тростью?

Эбенезер узрел длиннолицего человека средних лет, облачённого в мантию дона[26] – тот шёл по дороге.

– Нет, он не из Магдалины[27]. Незнакомое лицо.

– Тогда позор тебе, и запомни его хорошенько. Это сам Исаак из колледжа Святой Троицы.

– Ньютон! – Эбенезер всмотрелся с обострённым интересом. – Я не встречал его раньше, но сказывают, что через месяц Королевское Общество выпустит его книгу, которая объяснит механизм всей вселенной! Не мешкая, благодарю за спешку я! Но я не ослышался, ты назвал его негодяем?

Берлингейм вновь рассмеялся.

– Ты ошибаешься в причине моей торопливости, Эбен. Молю Бога, чтобы за эти пятнадцать лет моё лицо изменилось, ибо я уверен, что брат Исаак заметил меня близ твоего порога.

– Возможно ли, чтобы ты его знал? – спросил Эбенезер, весьма впечатлённый.

– Знал? Однажды он меня чуть не снасильничал. Стой! – Он отпрянул от окна. – Следи за ним и скажи, куда мне бежать, если он явится к твоей двери.

– Ничего трудного: дверь из этой комнаты ведёт на наружную лестницу, где задний фасад. Ради всего святого, Генри, что происходит?

– Не тревожься, – сказал Берлингейм. – Это прелестная история, и я тебе скоро всё расскажу. Он на подходе?

– Минутку… Он прямо напротив нас. Вон там. Не, обожди… он приветствует другого дона. Старого Бэгли, латиниста. Теперь снова двинулся.

Берлингейм вернулся к окну, и оба пронаблюдали, как великий муж удаляется по улице.

– Больше не жду ни секунды, Генри, – объявил Эбенезер. – Сейчас же скажи, что за тайна скрывается за этими прятками и за твоим жестоким, поспешным отъездом три года назад – или же я помру от любопытства!

– О да, непременно скажу, – ответил Берлингейм, – сразу после того, как ты оденешься, отведёшь нас выпить и перекусить, а также дашь полный отчёт о себе. Потому как я не один, кому придётся оправдываться.

– Как! Значит, тебе известно о моём провале?

– О да, и я пришёл выяснить, что к чему, и, может статься, вколотить в тебя немного здравомыслия.

– Но как такое возможно? Я же никому не говорил, кроме Анны.

– Погоди, клянусь, ты услышишь всё. Но ни единого слова, пока я не откушаю баранины с хересом. Не позволяй, дружок, волнению искажать твои ценности – идём же!

– Ах, будь благословен, Генри, ты истинно грек из «Илиады», – промолвил Эбенезер и приступил к одеванию.

Они отправились в трактир по соседству, где за послеобеденной кружечкой пива Эбенезер, как сумел, объяснил свой провал в колледже и последовавшие метания.

– Суть, видимо, в том, – заключил он, – что я не в силах принять никакого важного решения. Клянусь пресвятой Девой Марией, Генри, как я нуждался в твоём совете! От каких мучений ты мог меня спасти!