Торговец дурманом - Барт Джон - Страница 4

Таким образом, обучение близнецов продолжалось с утра до ночи. Берлингейм охотно присоединился и к их лицедействам, а если бы осмелился испросить разрешения, то с ними бы и ночевал, руководя играми в слова. Пускай его системе недоставало дисциплины Локка, который всех своих учеников принуждал погружать ноги в холодную воду, зато она была куда веселее: Эбенезер и Анна любили своего учителя, и все трое были закадычными друзьями. Преподавая историю, Берлингейм разворачивал их актёрство к событиям историческим; желая укрепить интерес к географии – выдавал фолианты с экзотическими картинками и рассказами о приключениях; стремясь отточить их логическое мышление – разбирал с ними парадоксы Зенона на манер загадывания загадок, а скептицизм Декарта преподносил так живо, как будто поиск правды и ценностей во вселенной были игрой «Кнопка, кнопка, у кого же кнопка?» Он научил их замирать перед листом тимьяна, нотной линейкой Палестрины, созвездием Кассиопеи, чешуёй сардинки, звучанием слова «неистомчивый»[16], изяществом соритов[17].

Результатом такого образования стало то, что близнецы сделались глубоко очарованными миром – особенно Эбенезер, ибо Анна, примерно с тринадцатого дня рождения, посерьёзнела и охладела к бурному выражению чувств. Зато его могло пробрать до дрожи пикирование ласточки, до взрыва смеха – узор паутины или рёв органных педальных нот, а до внезапных слёз – остроумие Вольпоне[18], упругость скрипичного футляра или истинность теоремы Пифагора. К восемнадцати годам Эбенезер достиг предела роста и неуклюжести; он был нервозным, нескладным юнцом, который, хотя к тому времени далеко превзошёл сестру в силе воображения, весьма отстал от неё в физической привлекательности, ибо Природа, пусть близнецами они и имели почти идентичные черты, сочла уместным путём тонких изменений превратить Анну в миловидную молодую женщину, а Эбенезера – в пучеглазое пугало: так умный автор пародирует высокий стиль, прибегая к аккуратным поправкам.

Жаль, что Берлингейм не смог сопроводить Эбенезера в Кембридж, когда юноша, достигший восемнадцати лет, оказался готов туда поступать, ибо хотя хороший учитель будет учить знатно несмотря на то, что он страдает от теории, а также при том, что Берлингейм мог выглядеть на редкость привлекательным педагогом, всё-таки безупречного педагогического метода не существует, и приходится признать, что вследствие его наставничества – по крайней мере, отчасти – Эбенезер получал от истории удовольствие абсолютно того же рода, что от греческой мифологии с эпической поэзией и мало или вовсе не различал между, скажем, географией, представленной в атласах, и географией из сказок. Говоря вкратце, поскольку учёба являлась для него столь приятной игрой, он был не в состоянии рассматривать факты, например, зоологии или нормандского завоевания с должной серьёзностью; не мог он и заставить себя подолгу выполнять скучные задания. Даже его богатое воображение и увлечённость миром не были беспримесными добродетелями, когда сочетались со вздорными шатаниями, ибо они, приводя Эбенезера к острому ощущению самочинности конкретного реального мира, не наделяли его соответствующим осознанием его завершённости. Так, ему было отлично известно, что «Франция имеет форму чайника», но он едва ли принимал то обстоятельство, что на самом деле сию секунду действительно существует такое место, как Франция, где люди говорят по-французски и поедают улиток, думает он о них или нет, и что, вопреки поистине бесконечному числу воображаемых форм, этой Франции придётся во веки веков напоминать чайник. И опять же, хотя вся эта греко-римская история была безусловно восхитительна, он находил нелепым, почти немыслимым тот факт, что она имела место только таким образом; едва он вообще об этом задумывался, как начинал нервничать и раздражаться.

Быть может, под дальнейшим надзором своего наставника со временем он сумел бы преодолеть эти несовершенства, но одним июльским утром 1684-го Эндрю запросто объявил за завтраком:

– Сегодня тебе незачем идти в летний домик, Эбенезер. Урокам твоим конец.

Дети удивлённо подняли на него глаза.

– Вы хотите сказать, сэр, что Генри намерен покинуть нас? – спросил Эбенезер.

– Именно это и хочу, – ответил Эндрю. – Вообще, если не сильно ошибаюсь, он уж отбыл.

– Но как же так? И даже не простился? Он не обмолвился ни словом, что оставляет нас!

– Спокойнее, полно, – сказал Эндрю. – Нешто будете плакать о простом учителе? На этой неделе или на следующей – велика ли разница?

– Ты что-нибудь знала об этом? – вопросил Эбенезер Анну. Она покачала головой и вылетела из комнаты. – Отец, это вы его отослали? – неверяще осведомился он. – Почему так внезапно?

– Такова жизнь! – заорал Эндрю. – И скатертью дорога, в твои годы я спрыснул бы это дело, а не поднимал такой шум! Молодчик закончил работу, и я уволил его, на этом всё! Если он почёл за лучшее удалиться сразу, то это его забота. Не могу не признать, что это более мужской поступок, чем весь этот переполох.

Эбенезер немедленно направился в павильон. Почти всё там осталось точно таким, как прежде: на рабочем столе распласталась наполовину рассечённая, пришпиленная к буковой доске лягушка; на письменном столе лежали бумаги и раскрытые книги; даже чайник стоял на каминной решётке наполовину полный. Но Берлингейм и вправду исчез. Пока Эбенезер застыл столбом, не веря в произошедшее, к нему присоединилась Анна, она утирала глаза.

– Дорогой Генри! – возопил Эбенезер, глаза у которого тоже были на мокром месте. – Поистине, гром с Небес! Что нам без него делать?

Анна не ответила, но подбежала к брату и обняла его.

По этой ли причине или по другой, в дальнейшем Эбенезер, когда вскоре после простился с отцом и Анной и обосновался в колледже Магдалины в Кембридже, показал себя плохим студентом. Он отправлялся в библиотеку за лекциями Ньютона «De motu corporum»[19], а вместо них четыре часа читал «Историю буканьеров» Эксквемелина[20] или какой-нибудь латинский бестиарий. Он редко участвовал в студенческих проделках и спортивных состязаниях, завёл мало друзей и оставался незамеченным профессурой.

Шёл второй год обучения, когда, хотя он этого сразу не понял, его ужалил поэтический овод. Конечно, в то время он не считал себя поэтом, но вышло так, что, наслушавшись, как его педагоги изысканно и подолгу дискутируют, скажем, о философском материализме, он покидал лекционную залу, имея в тетради лишь следующее:

Или:

Как можно было ожидать, чем прочнее овладевал им этот недуг, тем больше страдали его штудии. Совокупная история стала в его голове не более чем основанием для метафор. От философов своей эпохи – Бэкона, Гоббса, Декарта, Спинозы, Лейбница – он научился немногому; от её учёных – Кеплера, Галилея, Ньютона – и того меньше; от теологов – лорда Герберта, Кудворта, Мора, Смита, Гленвилла – ничему. Зато «Потерянный рай»[22] знал вдоль и поперёк, «Гудибраса»[23] – от и до. На исходе третьего года он, к своему великому огорчению, провалил несколько экзаменов, и перед ним замаячила перспектива ухода из университета. Но как же быть? Эбенезер и думать не мог о возвращении в Сент-Джайлс пред очи грозного родителя; придётся тихо удалиться, скрыться с глаз и поискать фортуны на мировых просторах. Да вот в каком качестве?