Из 17 в 30. От врагов к влюбленным - Ли Эми - Страница 2

В отличие от меня, мама никогда не спешит, откладывает все до последнего и вечно забывает важные вещи, например надеть бюстгальтер. Она всегда была такой, еще до того, как папа ушел. Но, когда осталась без мужа, это усугубило ее рассеянность. В девять лет я приклеила на холодильник цветное расписание внеклассных занятий, чтобы она не забывала забирать меня с уроков плавания. Со временем составление списков и расписаний стало для меня своего рода медитацией. Этот процесс успокаивает мне нервы, когда ситуация начинает выходить из-под контроля.

С дымящейся кружкой в руке мама заглядывает в мой экран через плечо, по-прежнему никуда не торопясь.

– Как продвигается презентация? Гляжу, ты снова сменила фон.

– Оформление очень важно, – великодушно объясняю я.

– Тебе не кажется, что семнадцать слайдов – это слишком?

– Ха, сначала было двадцать пять! Это урезанная версия.

Как ни крути, а магия скрывается в деталях. Честно говоря, я только что придумала эту фразу, но наверняка какой-нибудь мудрый креативщик уже произносил ее.

Мама плюхается на сиденье напротив меня с сочувствующим, но озадаченным выражением лица:

– Не могу поверить, что ты пропустила большую вечеринку у Тони Фримена.

– Ты единственная мама в истории, разочарованная тем, что ее несовершеннолетняя дочь не напилась на самой большой тусовке года.

Мама всегда активно поощряет любые вечеринки, потому что сама не посещала их в моем возрасте: ее родители (мои бабушка и дедушка) были чересчур строгими. Так что теперь она пытается жить моей жизнью.

– Кэсси сказала, там были ребята из колледжа, – добавляю я.

– Когда я смотрела календарь в последний раз, ты окажешься в колледже через… – она замолкает, чтобы посмотреть на воображаемые наручные часы, – три месяца.

– Вот именно. И я не могу перелистнуть страницу старшей школы, пока не проведу идеальный выпускной.

Выпускной – одно из последних оставшихся дел в моем списке желаний для старшей школы, и я не обрету покой, пока не вычеркну его.

– Точно: список желаний, – бубнит она, сползая вниз на стуле и вытягивая длинные ноги.

Ей кажется нелепым приписывать мои школьные успехи этому чек-листу, который я составила в тринадцать лет. Может, она и права, но ничто не приносит столько наслаждения, как вычеркивать каждый пункт, один за другим.

Я направляюсь к раковине сполоснуть тарелку в расчете на то, что мама поймет намек и пойдет одеваться. Вместо этого она вытягивает руки над головой и зевает:

– Я лишь надеюсь, что веселье у тебя не на последнем месте. Ты сведешь себя в могилу подготовкой к SAT и подачей заявлений в колледж. Разве тебе не хочется просто получать удовольствие от жизни? Пожить для себя, вместо того чтобы переживать из-за вещей, которые ты не можешь контролировать?

Она говорит так, будто это так легко – не переживать. Как будто я могу прекратить это делать по своей воле.

– Нет, – говорю я, перекрывая звон посуды и журчание воды. – Я предпочитаю заморочиться на всем, что может пойти катастрофически неправильно. К тому же искать грамматические ошибки в «Поверпойнте» оказалось так волнующе.

Она усмехается:

– Мой маленький адреналиновый фанат. Нет, я серьезно, не спеши так уж стремительно врываться во взрослую жизнь.

– Почему нет? Ты можешь делать все, что захочешь, ешь все, что хочешь, ты даже можешь завести питомца, – возражаю я, отгоняя воспоминания о том, как мама забыла покормить мою золотую рыбку, пока я была в летнем лагере. Покойся с миром, Герберт.

– Не хочу тебя разочаровывать, но взрослая жизнь – это бесконечная череда домашних дел, невыполненных обязательств, поиска в «Гугл», как что починить, и траты денег на то, что ты ненавидишь. Как эти губки и средство для мытья посуды. – Она машет рукой на раковину возле меня.

«Для тебя – возможно», – но я не произношу этого.

– Эй, губка из нержавеющей стали просто волшебная! Это была стоящая инвестиция!

Мама насмешливо качает головой на мое заявление:

– Я лишь о том, что половину времени я притворяюсь, будто знаю, что делаю, а другую половину игнорирую все проблемы и надеюсь, что они исчезнут. Внимание, спойлер: этого не происходит. И не позволяй мне даже заводить разговор о здоровье! Сначала ты лихо бросаешь чипсы в тележку с продуктами, потом растворяешь метамуцил в воде и подкладываешь под спину грелку. – Она театрально расправляет спину, чтобы вызвать хруст.

– Ого, мам, спасибо за столь мрачную картину.

– Это и есть взросление, – говорит она, пожимая плечами, мол, сама увидишь, когда станешь старше.

Преисполненная оптимизма насчет своего туманного будущего, я хватаю рюкзак у двери:

– Лучше уж принимать метамуцил и терпеть боль в спине, чем быть подростком, которого гонят спать. Но сначала…

– Выпускной, – заканчивает мама.

К сожалению, не все ученики так же, как я, горят желанием провести идеальный обряд посвящения. С начала встречи школьного совета по планированию выпускного вечера прошло уже пятнадцать минут, а нашего прекрасного президента не видно.

Кэсси (секретарь и моя лучшая подруга), Олли (отвечает за сбор средств) и Нори (оформление вечера) ничуть не беспокоит опоздание нашего лидера. Кэсси и Нори уставились на Олли и ловят каждое его слово: у него всегда наготове последние сплетни Мейплвудской школы, которые, как выяснилось, сегодня обжигающе горячи.

– Утром попалась одна парочка из драмкружка – занимались сексом в тренажерном зале. – Он многозначительно поигрывает густыми бровями. – Слышал от тренера Таннера.

Нори восседает на стуле как сова, держа в руках пачку с любимым попкорном:

– Какого рода сексом?

Олли делает непристойный жест руками, который говорит больше, чем мне бы хотелось знать. Кэсси ахнула, будто они с Олли не вытворяли чего похуже – вспомнить хотя бы их свидание в ванной, когда я отмечала шестнадцатилетие. С тех пор я этой ванной не пользуюсь.

– В тренажерном зале? Вот безбашенные.

Следующие двенадцать минут они обмениваются другими слухами о тех, кто занимался подобным на территории школы (включая стол директора Прю). Тем временем я сжимаю челюсти, в который раз хватаю карандаш и поглядываю на часы. Но только я собираюсь выступить с предложением обсудить все без господина президента, как дверь с грохотом открывается. Все радостно кричат как ни в чем не бывало – конечно, ведь все обожают Джей-Ти Реннера.

– Беговая тренировка затянулась, – объявляет он без всяких извинений и размашистым шагом входит в комнату, выпятив широкую грудь, словно ему все нипочем.

Темно-синяя футболка, которая ему чуть мала, не первой свежести, ткань туго обтягивает бицепсы – видимо, чтобы подчеркнуть рельеф. Не поймите меня неправильно, я вовсе не питаю неприязни к мускулам. Как тощий ботаник без единой спортивной клеточки во всем теле, я завидую людям, способным с легкостью открывать крышки пластиковых бутылок и подниматься по лестнице без одышки. Однако я имею право быть придирчивой, когда речь идет о мускулах Реннера, чье самодовольное лицо бесит меня до дрожи.

– Все в порядке, Реннер, у нас ведь нет других дел, – приторным голоском говорю я, когда он плюхается на сиденье рядом со мной, вытягивая под столом свои непомерно длинные ноги.

Его левая кроссовка почти касается моих лакированных балеток горчичного цвета, и мне это очень не нравится. Он бросает на меня презрительный взгляд, как делает всякий раз, когда я называю его по фамилии. Все остальные зовут его Джей-Ти.

– Я пропустил что-то важное? – спрашивает он, запуская загорелую руку за батончиком мюсли без орехов, которыми я щедро решила всех угостить.

Поскольку я взрослая семнадцатилетняя девушка, я отодвигаю батончики подальше от него. «Захочешь взять, придется потрудиться, халявщик». Он все равно умудряется достать один своей грязной лапой, причем даже не моргнув.

– На сегодня у нас только самая важная встреча, – важно говорю я.