Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 41

— Том два, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Ну, — он пожал плечами, — у книг бывает том два. Когда история не кончается.

Я смотрел на него секунду. Потом — неожиданно для себя — усмехнулся.

— Умный ты, Митрич.

— Да, — согласился он без ложной скромности. — Просто незаметно.

Мы допили. Я встал, попрощался.

— Воронов, — сказал Митрич.

— М?

— Ботинки нашёл?

— Нашёл. На рынке, через Семёныча.

— Хорошие?

— Нормальные. На зиму хватит.

— Хорошо, — сказал он. — Иди.

Маша.

Я думал о ней в пятницу вечером — без повода. Просто сидел у себя в комнате, смотрел в потолок, и она появилась. Как появляется что-то знакомое — узнаваемо, без усилия.

Восемь лет. Первый класс. Прописи, буквы, счёт до ста. Зоя рядом, помогает.

Я думал о Кузнецове — мужике, который стоял у подъезда и смотрел на окна своей дочери. Тоже восемь лет. Тоже первый класс, наверное. Суд дал ему право — каждые выходные. Бывшая жена не даёт.

Разные ситуации. Одинаковое расстояние.

Он хотя бы знал, что дочь там. Видел свет в окне. Мог позвонить в дверь — и даже если не открывали, мог стоять рядом.

Я не знал, где Маша сейчас. В смысле — знал: Москва, у Зои, всё нормально. Но не знал — что она делает в эту секунду. Смеётся ли. Плачет ли. Думает ли обо мне — или уже нет, потому что объяснили как-то, что папа умер в аварии, и она приняла это с той детской практичностью, которая одновременно пугает и успокаивает.

Я не чувствовал острой боли.

Это было странно — и не странно. Нина Васильевна говорила: привыкаешь жить рядом с этим. Вера говорила: привыкаешь. Одно слово — разные контексты, одна суть.

Расстояние стало нормой.

Вернуться — некуда физически. Тело умерло. Или — можно как-то? Я не знал. За три месяца не нашёл ответа — не потому что не искал, а потому что здесь не было никаких инструкций. Никто не объяснял, как это работает и работает ли.

Хотел ли я вернуться?

Я думал об этом честно.

Хотел видеть Машу — да. Хотел, чтобы она знала, что я жив — да. Хотел обратно в свою жизнь, в свой город, в свои привычки — нет. Или не так сильно, как должен был бы хотеть.

Горелов стал своим. Нина Васильевна стала своей. Работа — своя. Даже этот город, серый и промышленный, с угольным запахом и очередями — стал каким-то образом своим.

Приживаешься везде, где есть люди и работа. Нина Васильевна говорила.

Она была права.

Я лежал и думал об этом без надрыва — тихо, как думают о важном, к которому относятся серьёзно, но без паники. Это было честнее, чем всё, что я мог сказать вслух.

В субботу утром Нина Васильевна сказала:

— Варенье доделала. Последнюю банку.

Я сидел на кухне с чаем. Посмотрел на неё.

— Антоновка?

— Антоновка. Последняя в этом году.

Она поставила на стол банку — небольшую, с закрученной крышкой, тёмно-жёлтое варенье внутри. Рядом поставила блюдце и ложку.

Открыла банку. Положила ложку варенья на блюдце — первую ложку, как пробу.

— Попробуй.

Я попробовал. Хорошее — кисловатое, с запахом осени, с чем-то тёплым внутри.

— Хорошее.

— Хорошее, — согласилась она серьёзно. — В этом году яблоки были правильные.

Мы помолчали. За окном была суббота — тихая, белая, первый снег ещё не растаял полностью, лежал в тени и в углах.

— Нина Васильевна, — сказал я.

— М?

— Вы остаётесь здесь? На зиму?

Она посмотрела на меня — с лёгким удивлением.

— Куда я поеду?

— Не знаю. К дочке, например. В Ленинград.

— К дочке езжу летом. — Пауза. — Зимой здесь хорошо. Тихо.

— Вы не скучаете по ней зимой?

— Скучаю. — Просто, без драмы. — Но скучать — это нормально. Это значит, что есть по кому.

Я думал об этом.

— Нина Васильевна, — сказал я. — Вы остаётесь?

Она посмотрела на меня — поняла, что вопрос не про неё.

— Ты остаёшься? — переспросила она тихо.

— Да, — сказал я. — Пока — да.

Она кивнула. Взяла банку с вареньем, поставила передо мной.

— Тогда это тебе. На зиму.

Я смотрел на банку.

— Целую банку?

— Целую. У меня ещё четыре.

Я взял банку. Держал в руках — тяжёлая, тёплая ещё немного. Тёмно-жёлтое варенье внутри.

Кто-то рассчитывал, что у меня будет зима здесь.

— Спасибо, — сказал я.

— На здоровье, Алёша.

Мы помолчали ещё немного. Чай остывал. За окном шёл лёгкий снег — второй раз за неделю, уже увереннее.

— У вас петли на двери скрипят? — спросил я.

— Скрипят немного. С лета.

— Смажу после чая.

— Не торопись.

— Пока чай — не тороплюсь.

Она смотрела на меня с тем редким выражением — почти улыбка, что-то тёплое и спокойное.

— Алёша, — сказала она.

— Что?

— Хорошо, что ты здесь.

Я не ответил сразу. Смотрел в кружку.

— Мне тоже, — сказал я наконец. — Хорошо.

После чая я смазал петли — нашёл масло в тумбочке в коридоре, где хранил инструменты. Петли перестали скрипеть. Нина Васильевна открыла дверь, закрыла, кивнула — хорошо.

Потом я пошёл к себе.

Достал тетрадь. Ту, что под матрасом. Открыл на новой странице.

Написал:

Ноябрь 1979. Громов арестован. Дело передано следствию.

Горелов: «для меня — этого достаточно. Про остальное — не моё дело». Третий разговор. Окончательный.

Фельдман — вакансия постоянная. Уехал насовсем. Том 2.

Рыбалка — вторая. «До — сближение. После — просто так».

Остановился. Потом написал ниже — другим почерком, медленнее:

Маша. Восемь лет. Я думаю о ней каждый день. Без боли — просто думаю. Это не значит, что забыл. Это значит — научился.

Нина Васильевна дала банку варенья на зиму. Кто-то рассчитывает, что я здесь буду.

Остаюсь. Пока — остаюсь.

Закрыл тетрадь. Убрал.

Лёг.

За стеной тикали часы. Ровно, методично. Хорошие часы.

Снег за окном — уже не видно, темно, но знал, что идёт. Первый настоящий снег этой зимы.

Моей зимы — здесь.

Понедельник начался обычно.

В половину восьмого я был в горотделе — раньше всех, как стало привычкой. Налил чай, сел за стол. За окном белело — снег выпал за ночь ещё, лежал ровно, нетронуто. Первые прохожие оставляли следы на тротуаре.

Горелов пришёл в восемь. Петрухин — в восемь пятнадцать. Маша — без пяти девять, как всегда.

Планёрка у Нечаева в девять.

Он разбирал показатели октября — мы закрыли больше дел, чем открыли. Это был хороший знак по советской логике раскрываемости. Нечаев называл цифры — Горелов кивал, Петрухин записывал.

— Воронов, — сказал Нечаев.

— Да.

— Барахолка, дело Сёмина, Бритвин — всё закрыто?

— Всё.

— Хорошо. — Он поставил галочку. — Дело Савченко-Громова — в следствии, наш участок закончен?

— Да. Материалы переданы полностью.

— Хорошо.

Он закрыл папку. Посмотрел на нас — Горелова, меня, Петрухина.

— Работайте, — сказал он.

Мы встали. У двери он остановил нас — негромко, почти себе под нос:

— Горелов. Воронов.

Мы обернулись.

Он смотрел на нас секунду. Кивнул — один раз, коротко. Потом открыл следующую папку.

Мы вышли.

В коридоре Горелов хлопнул меня по плечу — коротко, без лишнего. Так хлопают, когда нет слов, но они и не нужны.

Я кивнул.

Мы разошлись по кабинетам.

День шёл ровно.

Два вызова — оба несложных. Один разрешился сам, пока мы ехали: соседи помирились до нашего приезда, открыли дверь с виноватыми лицами. Второй — кража инструментов из гаражного кооператива. Работали методично, опросили соседей по гаражам. К обеду нашли — пятнадцатилетний мальчишка из соседнего двора, хотел продать. Инструменты вернули, мальчишку передали участковому.

Обед в столовой. Галя за стойкой — кивнула, поставила тарелку. Мы с ней виделись изредка с того раза — без продолжения, без неловкости. Просто — люди, которые пересеклись.