Дело №1979. Дилогия (СИ) - Смолин Павел - Страница 40

Есть люди, которые стоят у подъезда и смотрят на окна. Есть люди, которые не могут стоять — потому что слишком далеко, потому что невозможно. Кузнецов хотя бы видел свет в окне.

Я не видел ничего.

Думал об этом — и не чувствовал острой боли. Тупая привычная нота. Это пугало ещё месяц назад. Сейчас — просто факт.

Расстояние становится нормой. Это не значит, что Маша стала меньше важна. Это значит — я нашёл способ жить с этим. Рядом с этим. Как Нина Васильевна — с Гришей. Тихо, всегда рядом.

Хотел ли я вернуться?

Я думал об этом — честно, без ответа. Вернуться некуда физически. Тело умерло на МКАДе. Маша думает, что меня нет. Зоя думает, что меня нет. Всё, что было — было.

Здесь — Горелов. Нина Васильевна. Нечаев, который пожал руку молча. Митрич с плохим вином. Дело, которое закончилось правильно.

Оба варианта были правдой одновременно. Это было странно — и одновременно нормально.

Я дошёл до улицы Строителей. Зашёл в подъезд.

Ирина позвонила в восемь вечера.

Я уже поел — Нина Васильевна сделала суп, как обещала — и сидел у себя в комнате с тетрадью. Не писал — просто держал. Думал.

Коммунальный телефон зазвонил. Нина Васильевна вышла, потом постучала ко мне.

— Тебя. Женщина.

Я вышел, взял трубку.

— Воронов.

— Это Савельева, — сказала Ирина. — Последнее на сегодня.

— Слушаю.

— Громов официально задержан. Следствие принято к производству. Шахов подал два ходатайства — оба отклонены.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторила она. Пауза — необычная для неё, чуть длиннее нормы. — Воронов.

— Да?

— Вы работаете второй месяц.

— Третий, — поправил я.

— Третий. — Ещё пауза. — Это было сложное дело. Я видела много сложных дел. Это — из тех, которые делаются не по учебнику.

— Учебника по этому нет.

— Нет, — согласилась она. — Именно. — Пауза. — Хорошая работа.

Это было третье «хорошая работа» от неё за всё время. Первое — после открытия дела. Второе — после недели с тремя свидетелями. Третье — сейчас.

Каждый раз — короче. Каждый раз — весомее.

— Спасибо, — сказал я.

— Спокойной ночи, Воронов.

— Спокойной ночи.

Я положил трубку. Стоял у телефона секунду.

Нина Васильевна вышла из кухни — смотрела на меня.

— Всё? — спросила она.

— Всё.

Она кивнула.

— Иди поспи. Ты не спал нормально всю неделю.

— Откуда вы знаете?

— Слышу через стену. — Просто, без упрёка. — Иди.

Я пошёл к себе.

В комнате лёг на кушетку. Смотрел в потолок.

Трещина. От угла до розетки, поворот налево, потом прямо. Знаю наизусть.

Думал о Громове — о том, как он взял билет из окошка и обернулся. О долю секунды — трещина в контроле. О том, как пошёл к выходу сам, без сопротивления.

Умный человек. До конца.

Думал о трёх свидетелях. О Колосове с прямой спиной. О Ляхове с портфелем. О Петровиче с пустой авоськой и картошкой с огорода.

Разные люди — одно дело.

Думал о Горелове. О рыбалке в воскресенье — второй. «До — это сближение. После — это другое. Просто рыбалка. Просто так».

Это было хорошей формулировкой.

Думал о Маше. Как думают о горе за окном — оно есть, оно там, это факт. Тихая фоновая нота.

Потом перестал думать.

Просто лежал.

За стеной тикали часы Нины Васильевны. Ровно, методично. Хорошие часы.

Скоро снег.

Я закрыл глаза.

Снег выпал в воскресенье.

Я проснулся в шесть — раньше будильника, как всегда — и увидел в окне что-то изменившееся. Не сразу понял что. Потом понял: свет. Утренний свет был другим — белее, ровнее. Я встал, подошёл к окну.

Двор был белым. Снег лежал тонким слоем — первый, ещё робкий. На скамейке, на козырьке подъезда напротив, на голых ветках тополей. Тихий, аккуратный, как будто кто-то расстелил.

Я смотрел и думал, что это ноябрь. Середина ноября. Почти два месяца я здесь.

Потом оделся и поехал к Горелову — в шесть, как договорились.

Рыбалка была другой.

Не по месту — то же поваленное дерево над водой, та же заводь, та же Воронка. По всему остальному.

В прошлый раз мы ехали и разговаривали — про Аню, про детей, про мужика без памяти. В этот раз ехали молча. Не неловко — просто молча. Два человека, которым не нужно заполнять тишину.

Рыбачили тоже молча — почти. Горелов курил, я смотрел на поплавок. Снег утром выпал и уже начинал таять — на берегу он ещё лежал, белый, нетронутый. На воде — нет, вода была тёмная, спокойная.

— Клюёт? — спросил Горелов в какой-то момент.

— Нет.

— Подожди.

Я ждал.

Через час поймал одного окуня — маленького, граммов восемьдесят. Горелов поймал двух. Негусто.

— Ноябрь, — сказал Горелов. — Рыба уходит вглубь.

— Тогда зачем рыбачить в ноябре?

— Затем, — сказал он. Без объяснения. Просто — затем.

Я понял это по-своему. Затем, что нужно куда-то прийти и тихо постоять. Не ради рыбы. Ради тишины над водой, ради белого берега, ради воздуха, который пахнет ноябрём и рекой.

Мы вернулись в город к одиннадцати. Горелов отвёз меня до угла.

— Воронов, — сказал он, прежде чем я вышел.

— Да?

— Ты хорошо работаешь. — Пауза. — Для меня — этого достаточно. — Ещё пауза. — Про остальное — не моё дело.

Я смотрел на него.

Третий раз. Первый — «пока этого достаточно». Второй — «ладно». Теперь — «для меня этого достаточно. Про остальное — не моё дело».

Это был итог. Не компромисс, не договор о молчании — выбор. Сознательный, окончательный.

— Спасибо, Степан Иванович, — сказал я.

— Не за что.

Я вышел. Он уехал.

Неделя была тихой.

По-настоящему тихой — не в смысле, что ничего не происходило. Происходило: дела, протоколы, выезды, рутина. Но без Громова, без ревизоров, без Зимина в коридоре — всё это было просто работой. Нормальной, ежедневной.

Я замечал это — как замечают отсутствие шума, к которому привык. Что-то перестало давить. Не всё, не навсегда — дело только начиналось в судебной своей части, впереди была долгая история. Но давление конкретной недели, конкретного момента — ушло.

Кража в Заречном — нашли за полдня. Хулиганство у пивной на Кировой — стандартный протокол. Потеряшка — мальчик семи лет, заигрался во дворе, мать нашла сама, пока мы ехали. Жалоба от соседей на шум — пришли, поговорили, разошлись.

Обычные дела. Маленькие.

Гриша был прав: за каждым стоит живой человек.

Я думал об этом — между делами, в паузах. Думал о том, что за два месяца это стало понятным иначе. Не умом — как-то глубже. Сёмин убил соседа сковородкой — за этим стояло три заявления, которые Крюков похоронил за три рубля в месяц. Зоя из ЖЭКа передавала адреса — за этим стоял бывший муж, который держал её в страхе. Котов воткнул нож из-за ревности — и Горелов сказал «семейное дело», а я злился. Злился правильно.

Маленькое дело — это тоже дело.

В четверг я зашёл к Митричу. Не по работе — просто зашёл. Принёс бутылку — на этот раз нормальную, не «Жигулёвское», а что-то лучше. Митрич одобрил.

Мы сидели. Он рассказывал городские новости — как всегда, много и обо всём. Я слушал.

— Слышал про Фельдмана? — сказал он в какой-то момент.

— Что именно?

— Уехал. Насовсем, говорят. Не вернётся.

— Откуда знаешь?

— Соседка у него на кафедре работает, лаборанткой. Говорит — объявили вакансию. Постоянную. — Митрич отпил. — Значит, не временная командировка. Насовсем.

Я кивнул. Достал блокнот — тот, что всегда в кармане. Записал: Фельдман И. Л. — вакансия постоянная. Не вернётся. Ноябрь 1979.

Убрал блокнот.

— Жалеешь? — спросил Митрич.

— О чём?

— Ну, что уехал. Ты же интересовался им.

— Интересовался, — согласился я. — Но это другая история. Не моя.

— Чья?

— Не знаю пока.

Митрич посмотрел на меня — с тем хитроватым прищуром, который у него был, когда он понимал больше, чем показывал.