Хозяин теней 8 (СИ) - Демина Карина - Страница 39

— Это правильно, — я поспешил успокоить человека, потому как разнервничался Эразм Иннокентьевич не на шутку.

Вот и вправду, чего он переживает? Хорошее ж дело. Это у меня нет желания покровителей искать. А для других оно за счастье будет. Всяко лучше, чем на той же фабрике здоровье гробить.

— Я раньше работал на фабрике, — пояснил я ему. — Там много детей. Они пашут за гроши, да и те порой задерживают, — сверху доносился шум, стало быть, начали разбирать завалы. — Ещё пыль и грязь. Холод. В мыловарнях вода и щёлок, который шкуру разъедает. На прядильных пыль и катушки эти. И машины. И… в общем, дар — это и вправду шанс. Для многих шанс. И вы этот шанс помогли реализовать.

— Спасибо, — тихо произнёс Эразм Иннокентьевич. — Я… справедливости ради, я не планировал что-то такое, глобальное, но… меня просто всегда интересовали вопросы научные. А это… сопутствующие возможности. И увлёкся.

— О вашей машине многие знали?

Он пожал плечами.

— Я как-то не слишком распространялся. Синод не одобряет подобные испытания… и полиция тоже. Могли бы счесть неблагонадёжным. И сочтут ещё.

— Это вряд ли. Полезная машина.

Если, конечно, после неё дарники не начнут сходить с ума, а то ведь всякое возможно.

— Я о другом. Вы её сюда когда перевезли?

— Не совсем перевёз. Я построил её здесь. Это новый образец, доработанный. С возможностью изменять зоны влияния и собственно плотность поля. И кое-какие другие параметры… это позволяет сделать настройку более тонкой, индивидуальной. На первом этапе сканирование, которое и показывает, какие именно области следует простимулировать. Далее несколько циклов подстройки, и потом уже сеансы воздействия. В теории.

Сложно с учёными людьми. Их спрашиваешь про одно, они тебе о науке.

— Это хорошо. А давно собирать закончили?

Потому как мастерские я обыскивал, если честно, когда в школу попал. А это уже… это упущение, если так-то. Осмотрел, убедился, что всё хорошо, и вычеркнул. Оно ж вон как.

— Буквально на прошлой неделе. И то не сказать, чтобы совсем. Провёл пробное сканирование, запуск… хотел провести и на вас, сделать сличение. Мне показалось, что нужна дополнительная калибровка, но…

— Хорошо, — перебил я. — Тогда подумайте, кому эта машина настолько мешает, чтобы он попытался вас убить?

Точнее даже не машина, а Эразм Иннокентьевич с его идеями.

Глава 19

Депутатами либеральной и рабочей партий в билль об объединении южно-африканских колоний внесены поправки в смысле предоставления туземцам избирательных прав. Правительство, при всем своем сочувствии, отказывается поддерживать эти поправки, из опасения расстроить великое дело объединения Южной Африки.

За границей

Раскопать нас раскопали.

Извлекли.

Поставили на ноги и даже слегка отряхнули. А Тимоха, смахнув белесую пыль с волос, произнёс презадумчиво:

— Может, ну её, эту учёбу?

И вся моя душа отозвалась на это заманчивое предложение полным согласием. Но я радость придавил.

— Нельзя. А вот поговорить стоит.

Эразм Иннокентьевич нам не поверил.

Вот совершенно точно не поверил. И там, под завалами ещё, на мой вопрос не ответил, только нахмурился и замолчал. И теперь тоже молчал. И от Геннадия Константиновича, когда тот с вопросами полез, отмахнулся, сказав:

— Не сейчас. Я… потом. Позже…

— А я говорил, что ваши эксперименты до добра не доведут!

— Герман, — я ухватил некроманта, оказавшегося рядом. — Скажи, что нас срочно надо обследовать на предмет отравления чем-нибудь там… в общем, и его бери. Обязательно. Даже если он будет против.

Я взглядом указал на растерянного Эразма Константиновича, который, кажется, только сейчас осознал, что со зданием произошло. Он стоял, прижав руки к груди, словно в молитве. Губы дрожали, и казалось, что ещё немного и он просто-напросто разрыдается. А было над чем. Одно дело — смотреть глазами тени, и другое — видеть самому. Огромный пролом, с рухнувшей внутрь стеной, осколки стекол, обломки кирпича и длинную тёмную трещину, что поползла к самой крыше, точно намечая линию разлома. Она-то и приковывала взгляд. И когда Герман просто обратился к нему, Эразм Иннокентьевич и не шелохнулся. Он запрокинул голову, прищурился, вглядываясь в начавшую сползать крышу. И Германа просто-напросто не услышал.

Тогда Шувалов просто взял Эразма Иннокентьевича под локоток. И заговорил. Тихо и мягко, но настойчиво, если был-таки услышан. Шувалов его с места сдвинул и повёл в сторону, чтобы передать в руки гвардейцев. А те уже и в машину усадили.

— Господа! Господа! — директор всё-таки прибыл. Он шёл быстрым шагом, то и дело сбиваясь на бег и при этом смешно подпрыгивая. И тотчас спохватывался, пытался успокоиться, но снова сбивался на бег. И взмахивал левой рукой, а правую прижимал к боку. — Помилуйте, господа, что тут происходит? Мне позвонили, а я…

Он увидел флигель, точнее остатки его.

И оцепление.

Гвардию.

Побледнел и схватился за сердце.

— Господь милосердный… — Евгений Васильевич перекрестился дрожащею рукой. — Господь…

— А я предупреждал, что эти опыты до добра не доведут! — Геннадий Константинович оказался рядом. — Вы не переживайте, Евгений Васильевич. Все живы. Все целы. Пострадало только здание. Но его восстановим. Всенепременно… вы только не переживайте.

— М-да, — произнёс Тимоха, положив одну руку на моё плечо, а другую — на Метелькино. — А я в школе только окна бил…

— Да это не мы! — возмутился Метелька.

— Это точно не мы! — я его поддержал.

— Это вообще случайно вышло! — Димка поддержал нас.

— Не пытайтесь даже, — от Орлова пахло дымом и огнем, тем, лесным, живым, который дарит защиту от тьмы и зверей. — Всё одно никто не поверит. Вы сейчас в госпиталь?

— Мы сейчас в госпиталь? — переадресовал я вопрос Тимохе. И тот кивнул.

Ну да, где ж ещё совет держать. Впору табличку вешать, что, мол, штаб у нас туточки.

— Тогда и мы с вами, — Орлов подгрёб Демидова. — А то ж, чую, прям перенапрягся весь. И ещё спину ломит.

— И в пятке свербит, — завершил выступление Тимоха.

— Во-во…

— Тим, там реально всех бы, до кого выйдет дотянуться. А то… — я сунул пятерню в волосы и поморщился — пыли на них набралось изрядно. — Устал я уже от этого вот вечного…

И отзываясь на мои слова с крыши с тихим шелестом съехала черепица, чтобы бахнуться о камни.

— Это не я, — Демидов спешно убрал руки за спину. — Это просто крышу трогать не стали. Там камня нету…

В госпиталь нас отвезли.

И Герман лично препроводил, правда, не в знакомый флигель, но сперва в помывочную, сказав, что раз мы живы и целы, то нечего грязь разводить. А Тимоха с ним всецело согласился и посоветовал пошевеливаться, потому что взрыв — это ещё не повод школу пропускать.

В общем, никакого тебе понимания, не говоря уже о сочувствии.

Ну да ладно.

Помылись. И вытерлись. И облачились в какие-то безразмерные пижамы, поверх которых накинули халаты, остро пахнущие больницей. А чай с ватрушками окончательно примирил с реальностью. Во всяком случае меня. И пили его вновь же не во флигеле, а тут, в корпусе, в каком-то подвале зловещего вида, но не настолько, чтобы это испортило аппетит.

Причём, судя по тому, как Орлов уплетал те самые ватрушки, а Демидов, если и отставал, то не намного, их тоже подвалами не пронять. А пока пили, я и рассказал и про кресло, и про Эразма Иннокентьевича, и про взрыв…

— То есть полагаешь, что это не на вас ловушка? — уточнил Тимоха, принимая от Танечки огромную расписную кружку. Впрочем, в лапищах брата та не казалась слишком уж огромной.

— Нет. На нас как-то… во-первых, мы туда сами и не полезли бы. Я когда-то прошёлся по помещениям. Мы с тенью прошлись, ещё в самом начали. Ничего интересного там не было. А во второй раз соваться у меня, честно, и мысли не было. Ну и на кой ставить ловушку там, где мы не бываем?