Первый свет (ЛП) - Нагата Линда - Страница 36

— Вы наш первый солдат с интегрированными протезами. Я не знаю, на что вы способны, и вы не знаете, на что способны. Вы здесь для того, чтобы задать базовый уровень. Я здесь для того, чтобы вам помочь.

Мы начинаем в 14:00. Я одеваюсь в армейскую футболку и шорты, затем размышляю над кроссовками. Технически они являются частью формы, но я задаю базовый уровень для киборга и решаю, что они не обязательны.

Флинн заступила на дежурство за стойкой. На ее лице появляется испуганное выражение, когда она рассматривает мои ноги.

— Всё еще по большей части человек, — заверяю я ее.

Она кивает, хотя я не уверен, что она мне верит.

Я встречаюсь с Ченом в спортзале — огромном здании, в основном пустом. Вспомогательные помещения уставлены силовыми тренажерами, но главный зал — это чистый лист: он обит матами и застелен ковром, с одной стороны находится скалодром, но больше ничего нет.

Чен одет так же, как я, в футболку и шорты, но он обут. Он хмуро смотрит на мои ступни робота, а затем поднимает на меня взгляд, требуя объяснений. Я привожу ему свои доводы, показывая, как работает ступня, как она может вытягиваться вперед и назад или сдвигаться вбок. Мне приходится концентрироваться, чтобы заставить ее делать то, что я хочу.

— Вам сложно контролировать мелкую моторику? — спрашивает он.

— Я мало в этом тренировался. Людей это пугает. Из-за этого я выгляжу как гребаный инопланетянин.

— Эффект «зловещей долины», — задумчиво произносит он.

Я не знаю этого термина, но прежде чем я успеваю обратиться к своей энциклопедии, Чен сам дает мне определение.

— «Зловещая долина» — это термин, обозначающий отвращение, которое большинство людей испытывают при столкновении с объектами, особенно одушевленными, которые выглядят почти как люди, но не совсем. Он пришел из области робототехники, из наблюдений за типичными реакциями на человекоподобных роботов. Классические протезы сталкиваются с той же проблемой. — Он кивает на мои ноги. — С вами всё будет еще хуже, потому что ваши конечности подвижны и кажутся почти живыми.

— Знаете парня, который их спроектировал? Джоби Накагаву?

— Я видел его работы. Но лично с ним не знаком.

— И не захотели бы. Он тот еще мудак. Но могу заверить вас, что задача сделать эти ноги приятными для восприятия моих сослуживцев в его философию дизайна не входила. Он стремился к функциональности, причем превосходящей человеческую, если это было возможно.

— Давайте посмотрим, получилось ли у него. Начнем с простого. Вы заново научились ходить, причем почти естественной походкой. Но можете ли вы бегать?

Я начинаю медленно, легкой рысцой. Это сильно отличается от ходьбы. Мои колени сгибаются слишком сильно. И лодыжки тоже. Я теряю контроль над равновесием, пытаюсь это слишком резко компенсировать и падаю. Я не привык падать. Это неловко, это бесит, и это происходит снова и снова. Я становлюсь слишком хорошо знаком с грубым плетением утилитарного ковра в спортзале.

— Что будет, если я не справлюсь? — спрашиваю я Чена. Я лежу на спине после очередного кувырка, морщась от ушибов на руках и плечах, несмотря на мягкий пол. Потолок кажется в миле над головой.

Чен стоит надо мной, ничуть не впечатленный моим драматизмом.

— Еще слишком рано говорить о провале.

— Они заберут ноги? Пришьют их кому-нибудь другому? Или просто свернут программу?

— В интегрированные протезы вложено много корпоративных инвестиций. Вам придется сильно постараться, чтобы лишить их финансирования в одиночку.

— Значит, они просто отберут мои ноги. — От мысли о том, что меня разберут на части, становится тошно.

— Это я отберу ваши ноги, если вы не встанете и не начнете ими пользоваться.

Я внимательно смотрю на его лицо и не совсем уверен, что он шутит. Поэтому я встаю и пробую снова.

За ужином Чен призывает меня не падать духом.

— То, через что вы сейчас проходите, — это биологический процесс. Биоэлектрический интерфейс стимулирует ваше тело создавать более тонкие связи и избирательно укреплять те, которые работают лучше всего. Как и любой процесс роста, это займет время, но продолжайте в том же духе, и вы получите наилучший из возможных контроль над ногами.

— Что значит «из возможных»? — спрашиваю я, используя булочку, чтобы собрать остатки подливки от моей порционной говядины. — Какую часть своих естественных движений я верну?

— Это вам и предстоит выяснить.

— Потому что никто раньше этого не делал?

— Верно. Симуляции, которые я видел, предполагают широкий спектр возможных исходов.

Мне не нужны возможности. Мне нужны обещания.

— На какой диапазон движений рассчитаны эти ноги?

— Если их подключить к компьютеру и запустить с программой адаптивного движения, они способны имитировать всё, что может делать здоровый мужчина, и даже больше. Ограничивать вас будет не механика, Шелли. Ограничивать будет интерфейс с вашими нервами, ваша мелкая моторика. Это та часть, о которой мы знаем меньше всего, но потенциал есть. Это адаптивный элемент системы — и самый непредсказуемый. Симуляции были разработаны, но данные неполные. — Он прищуривается. — Так что от вас зависит, что вы сможете сделать.

Я шиплю, хватаю еще одну булочку и требую ответа:

— Если Масуд умеет выращивать мои нервы, почему, блядь, он просто не вырастил мне новые ноги? Или до этого фокуса он еще не додумался?

— Спросите об этом через пару лет. Гражданские лаборатории уже идут по следу, и армия вложится в это, если игра будет стоить свеч. — Он делает длинный глоток воды, а затем задумчиво смотрит на меня. — Но если вы хотите знать мое мнение? Если на выращивание конечности требуются месяцы или годы, армия на это не пойдет. Кроме того, Командование может предпочесть титановых солдат со сменными деталями.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на него.

— Ненавижу это говорить, но звучит абсолютно правдоподобно.

На следующий день я падаю уже не так часто, а еще через день вообще почти перестаю падать — но только если бегу по прямой.

— Сделайте круг по залу, — велит мне Чен.

Я выполняю приказ, сосредотачиваясь на первом повороте, но слишком жестко ставлю внутреннюю ногу и, пошатнувшись, влетаю в стену.

— Легче! — кричит Чен. — Хватит об этом думать, просто бегите.

Я не слушаю. На следующем повороте я концентрируюсь на том, чтобы каждый шаг был правильным. А это значит, что я замедляюсь. Я двигаюсь едва ли быстрее шага, точно ставя ступни. Внезапно передо мной вырастает Чен. Мне приходится резко броситься в сторону, чтобы не врезаться в него.

— По диагонали! — кричит он. — Через весь зал. Шевелитесь!

Я долго и упорно тренировался под такой голос и бросаюсь выполнять приказ, как он и ожидал. Я пробегаю половину зала, прежде чем понимаю, что ни разу не упал.

— Резко вправо! Сейчас! — разносится по потолку плац-капитанский голос Чена.

Я выполняю.

— А теперь быстрее!

Я высоко поднимаю колени, удлиняю шаг — и перестаю думать о каждом мелком движении. Я принимаю на веру тот факт, что могу это сделать, и через несколько размашистых прыжков оказываюсь на другом конце зала. Это приятно; это дается легко. Я хочу большего. Внутри нарастает предвкушение.

— Я выхожу на улицу.

Чен требователен, но он не солдафон. Он делает жест «делай-что-хочешь» и идет за мной, пока я направляюсь к двери.

Время близится к полудню. Техасское солнце палит над бетонным плацем, но уже начало октября, и воздух прохладный. Вокруг никого. Движется только флаг, хлопая на южном ветру.

Я начинаю бежать трусцой по дороге в сторону Кибер-центра. Темп медленный; я знаю, что будет очень больно, если я свалюсь на асфальт. Но через сотню ярдов мне становится скучно, поэтому я немного прибавляю скорость... а вскоре добавляю еще.

Ощущение такое, будто я бегу под гору. Я чувствую радостный импульс. Я всегда любил бегать, особенно на средние дистанции — десять, двенадцать миль. Эти новые ноги весят куда меньше старых, оставляя меня настолько легким, что мне кажется, я мог бы снова пробежать эти расстояния.