Первый свет (ЛП) - Нагата Линда - Страница 16

— Где Дубей? — спрашиваю я шепотом.

— Нас накрыло, лейтенант, — говорит Рэнсом, наконец-то начиная отстегивать ремни, чтобы освободить мои руки от стоек. — Дубей мертв. Яфия мертва. Мы бы все были мертвы, если бы вы не заставили нас бежать тогда.

Я выпадаю из реальности на какое-то время, потому что следующее, что я осознаю — Джейни сидит рядом со мной по-турецки, ее визор прозрачен, а лицо за ним печально и задумчиво. Мой шлем снят. Солнце стоит низко в небе. Оно бьет мне в глаза глубоким оранжевым светом сквозь плотную завесу дыма. Воздух смердит горелыми полями, и мне так жарко, что хочется блевать.

— Что со мной не так? — спрашиваю я Джейни.

— Вы поправитесь.

Она ни за что в это не верит. Я вижу это по ее лицу.

— Ты убила всех собак?

Тонкие линии ее бровей сходятся на переносице, когда она изучает меня. Она не собирается отвечать на мой вопрос, потому что у нее есть свой.

— Что заставило вас запаниковать тогда? Откуда вы знали, что по нам ударят? Вы узнали раньше, чем Командование. Вы узнали раньше, чем Гайденс.

Я облизываю губы. Весь мой рот внезапно пересох так сильно, что я не уверен, смогу ли говорить, но я выдавливаю из себя три слова.

— Я просто знал.

— Он — царь Давид, — говорит Рэнсом. — Бог велел ему увести нас оттуда к чертовой матери, и он это сделал.

— Да? Возвращаться за Лином было идиотским решением, сэр. Богу следовало сказать вам не геройствовать.

— Бог мне так и сказал, — шепчу я. — Я не послушал.

Ее губы кривятся — она в ярости, — словно не может поверить в тот уровень тупости, который ей приходится наблюдать.

— И почему, блядь, не послушал?

Я не знаю, что сказать.

Но когда она поворачивает голову, когда я вижу, как она уставилась на мои ноги, мне становится страшно — так страшно, как не было еще никогда в жизни.

— Скажи мне, — шепчу я.

— Обеих нет, — говорит она, — чуть выше колен.

Рядом со мной гудит электронное оборудование. Чуть дальше я слышу слабый шепот воздуха, выходящего из вентиляционного отверстия. Запах дезинфицирующего средства смешивается с ароматом свежевыстиранных простыней. Нет ни запаха пыли, ни собачьего духа.

А затем я вспоминаю: собаки мертвы. И не только собаки.

Я содрогаюсь и отгоняю это воспоминание. Его отсутствие обнажает огромную, черную, зияющую яму... в моем теле? В моем разуме? В моей душе? Я даже не знаю, но я уже бывал в этом месте раньше, балансируя на краю этой бездны. Я попадаю сюда, когда на мне нет шапочки.

Меня обдает паникой. Почему на мне ее нет? Кто-то ее забрал? Как раз в тот момент, когда я решаю, что так оно и есть, и что я убью вора, сделавшего это, женщина со строгим голосом произносит:

— Он приходит в себя.

Затем другая женщина, чей голос звучит мягко, неуверенно и гораздо ближе ко мне, спрашивает:

— Лейтенант Шелли? Вы меня слышите?

Я слышу, но чем ближе я подхожу к полному пробуждению, тем больше мне кажется, что моя грудная клетка вот-вот рухнет внутрь этой черной пустоты. Я хочу вернуться в небытие, которое баюкало меня... или взять нож и выпустить эту беззвездную отраву внутри меня, из-за которой так тяжело дышать.

Но женщина с мягким голосом не дает мне сбежать. Она прижимает холодную влажную ткань к моим щекам, сначала к одной, потом к другой. Я снова вздрагиваю, когда по коже бегут мурашки. Затем мои глаза открываются, и я понимаю, что Африка осталась далеко позади.

Я лежу на больничной койке; мои голова и плечи приподняты, так что я могу видеть женщину в форме армейского майора, стоящую в изножье кровати. Она наблюдает за мной через прозрачные изогнутые линзы своих дальновизоров. Зеленый огонек сбоку на оправе указывает на то, что они работают в режиме записи.

Рядом с кроватью стоит та самая женщина с мягким голосом, одетая в светло-голубой халат медсестры. Ее взгляд внимателен и полон беспокойства. Она откладывает ткань и берет маленькую прозрачную бутылочку из мягкого пластика с изогнутой трубочкой. Медсестра по-доброму улыбается:

— Лейтенант Шелли, это сироп, он поможет вашему горлу.

Я понимаю, что во рту у меня пересохло, а горло саднит.

Она осторожно просовывает трубочку между моих похожих на пергамент губ. Рот наполняется холодным паром, увлажняя ткани, пока я не обретаю способность глотать. Медсестра ставит флакон обратно на тумбочку и слегка улыбается мне:

— Я вернусь чуть позже, чтобы проверить, как вы, — заверяет она и выходит из палаты. Дверь за ней плавно закрывается.

Теперь очередь майора.

— Что вы помните из того, что с вами произошло, лейтенант Шелли?

Я обдумываю ее вопрос и обнаруживаю, что помню гораздо больше, чем мне бы хотелось.

— Они мертвы, — хрипло бормочу я. — Яфия и Дубей.

— Да, они мертвы, — сухо соглашается майор. — Но вы, сержант Джейн Васкес и специалист Мэттью Рэнсом живы, благодаря вашим быстрым действиям.

— Недостаточно быстрым. Надо было шевелиться раньше.

Она признает это кивком.

— И все же, это было чудо.

В ее глазах читается голод. Она чего-то от меня хочет. Это выбивает из колеи, и я обращаюсь к оверлею, чтобы считать ее настроение. И тут я понимаю, что оверлей не активен. Единственный признак его существования — крошечная красная точка в левом нижнем углу поля зрения.

Меня накрывает волной тревоги. По условиям моего армейского контракта оверлей должен быть активен постоянно. Меня могут наказать за его отключение, поэтому я спешу исправить проблему, пока никто не заметил.

Мой взгляд фиксируется на красном огоньке. Фокусировка внимания должна вызвать меню, но ничего не происходит.

— Лейтенант Шелли?

Тон майора резок. Кажется, она что-то мне говорила, хотя я не уверен. Я хмуро смотрю на нее, внезапно преисполнившись подозрений:

— Моя система отключена.

— Знаю. На это есть санкция. Нам нужно поговорить.

Ее зовут майор Хэнсон, и она военный юрист. Она говорит:

— Вы находились в медикаментозной коме три дня, с момента нападения на форт Дассари и его уничтожения. В результате атаки вы перенесли двойную ампутацию. Вы потеряли обе ноги выше колена.

Я уже это знаю, но ее слова делают это реальностью. Я больше не могу притворяться, что мои воспоминания — это лишь остатки кошмара, который скоро забудется.

Она продолжает:

— Предпочтительнее было бы оставить вас в коме на время начала лечения, но ваш ближайший родственник, у которого есть доверенность, отказался дать на это согласие.

Я растерянно моргаю.

— Мой отец не разрешил меня лечить?

Она кивает.

— Именно так. Ваши объединенные медицинские и служебные показатели дают вам право на вмешательство 1-го Уровня — лучшее, что у нас есть.

Я понимаю, к чему все идет.

— И в чем же подвох?

Она выглядит довольной.

— Ваши вопросы говорят о высоком уровне понимания ситуации, лейтенант. Большинство солдат, приходящих в себя после медикаментозной комы, не соображают так быстро, но я удостоверяю, что вы интеллектуально дееспособны и можете принимать собственные решения.

— Где мой отец?

— Он с другим адвокатом. — Она дотрагивается указательным пальцем до своих дальновизоров, возвращая мое внимание к тому факту, что она меня записывает. — Они смотрят эту дачу показаний.

— Я хочу его видеть.

— В данный момент вы не свободны в своих действиях, лейтенант. Как у офицера армии США, у вас есть обязательства.

Я безногий калека. Чего еще они от меня хотят? Может, посадят за стол рядом с Дельфи, и следующие семь лет я буду Гайденс для дюжины пехотинцев по всему миру, пытаясь уберечь их от пули.

— Прошу вас слушать очень внимательно, лейтенант.

Неужели я снова отвлекся? Я фиксирую на ней взгляд и заставляю себя слушать.

Она говорит:

— Вам нужно выбрать один из двух вариантов, прежде чем начнется лечение. Если вы согласитесь на вмешательство 1-го Уровня, вы останетесь полевым офицером...