Преследуя Ноябрь - Мэзер Адриана - Страница 5

– Атропа белладонна, или красавка обыкновенная, – с улыбкой объявляет Хисакава, откровенно наслаждаясь своей любимой темой. – Готическая возлюбленная всякого хорошего аптекаря, да к тому же – скажу без ложной скромности – один из наиболее романтичных ядов.

«Атропа, – повторяю я про себя, принимаясь за свой обычный анализ. – Это название, скорее всего, отсылает к греческой богине Атропос, или Атропе, старшей из трех мойр – богинь судьбы, выбиравшей, какой именно смертью умрет человек; вот почему в ее честь назвали яд. Ну и конечно, “белладонна” на итальянском – “красивая женщина”». Смотрю на Брендана. Яд – едва ли не единственное, чего пока не опробовали на мне его приспешники. Уверена, они не упустят свой шанс, если только он им представится.

Брендан сидит за столом один; его светлые волосы кажутся еще белее на фоне темного дерева и каменных стен. Никс по-прежнему в карцере, после того как попыталась проткнуть меня рапирой, и Брендан явно тяжело переживает ее отсутствие: всякий раз, глядя на ее пустой стул, он хмурит брови. Со мной он взглядом не встречается, но щурится, и я понимаю, что он меня заметил. Лейла под столом бьет меня по ноге. Уверена, это значит примерно следующее: «Не будь дурой и не провоцируй Брендана, тебе нужно продержаться всего день».

Снова смотрю на Хисакаву: та стоит перед широким камином, сцепив руки за спиной, перекатываясь с мысков на пальцы и обратно.

– Восхитительное свойство белладонны в том, что подтвержденных случаев отравления ею не так уж много. Лично меня больше всего привлекает отравительница родом из восемнадцатого века, Джулия Тофана. Она создала «воду Тофаны» – «косметическое средство», которое на протяжении полувека продавали исключительно женщинам, дабы те могли убить своих мужей. Средство не наносили на кожу, а вливали в пищу. Считается, что к тому времени, когда Тофану все-таки разоблачили и казнили, она поспособствовала убийству более шести сотен мужчин по всей Италии. – Хисакава мечтательно присвистывает с таким видом, словно только что прочла трогательное стихотворение. – А теперь скажите, отчего мне так по душе вещество, примеров отравления которым почти не сохранилось?

Аарья с самым беззаботным видом откидывается на спинку стула:

– Потому что белладонну легко достать. Она свободно растет по всему миру.

– Из чего логично было бы заключить, что случаев отравления ею должно быть слишком много, а не слишком мало, – перебивает ее Хисакава.

– Вот именно, – соглашается Аарья с таким видом, словно выиграла в лотерею, – и это-то в ней самое замечательное. Белладонна эффективна и к тому же широкодоступна, а значит, те, кто ею пользуются, остаются безнаказанными.

– Именно так! – подтверждает Хисакава и даже поднимается на носки, чтобы лишний раз подчеркнуть свои слова. – Но отчего отравители остаются безнаказанными?

Лейла открывает рот, собираясь ответить, но ее опережает Брендан:

– Оттого, что белладонной пользуются не только для убийства. Женщины капали ее сок в глаза, чтобы расширить зрачки, потому что того требовала мода. Белладонну смешивали с обезболивающим и получали средство под названием «сумеречный сон»: его давали женщинам во время родов. Мы и сегодня используем белладонну в лекарствах от самых разных заболеваний, от болезни Паркинсона до бронхита.

– Верно подмечено, – отвечает Хисакава. Лейла кажется расстроенной из-за того, что ей не дали возможности ответить. – Белладонна широко распространена. И как раз поэтому ее часто упускают из виду, не рассматривают в качестве причины смерти. Вместо этого признают, что смерть была вызвана чересчур длительным применением тех или иных лекарств и тому подобным.

Брендан наслаждается похвалой Хисакавы, а я вспоминаю про свиток в библиотеке, куда на протяжении последней тысячи лет вносят имена лучших учеников по каждому предмету. Аш говорил, что, если ученик не добьется успеха в Академии, его сочтут непригодным для роли лидера. После поступления в Академию ученики должны изо всех сил стараться показать себя.

Хисакава проводит пальцами по краю своего письменного стола:

– Вспомните, о чем я говорила на прошлой неделе. Пользуйтесь тем, что у вас уже есть. Подстраивайтесь. Именно это делала Джулия Тофана, изготавливая свою мужеубийственную косметику. То же самое верно не только для отравителей, но и для тех, кто пытается их разоблачить. Мы наиболее уязвимы в ситуации, когда все представляется обыденным, таким, каким и должно быть.

Произнеся эти слова, Хисакава смотрит на меня. Я тоже смотрю на нее, пытаясь разгадать выражение ее лица, понять, действительно ли она говорит мне что-то, что мне следует уяснить. Она уже не впервые так себя ведет. Она и прежде передавала мне зашифрованные сообщения от директора Блэквуд.

В этот миг, словно по сигналу, дверь открывается и тут же снова захлопывается: в кабинет входит Блэквуд. Ее волосы стянуты в тугой пучок, на ней обычная униформа, состоящая из белой блузки с оборками, черного пиджака и черных брюк.

– Прошу прощения за вмешательство, профессор Хисакава, – говорит она. – Но есть одно дело, которое я хотела бы уладить как можно скорее, если вы не возражаете.

Лейла встревоженно смотрит на меня.

– Конечно, – отвечает Хисакава и обводит кабинет рукой, словно передавая его во власть Блэквуд.

Тяжелая деревянная дверь снова открывается, теперь уже с громким стоном, и в кабинет входит Никс в сопровождении двух охранников. О нет. Мое сердце проваливается куда-то в пятки, я съеживаюсь на стуле, мечтая стать невидимой. Кудрявые волосы Никс висят безжизненными прядями, глаза, даже несмотря на аккуратно вытатуированные стрелки, выглядят уставшими. Кажется, что она не спала целую вечность. Лицо осунулось, плечи поникли.

Брендан отодвигается от стола с таким видом, словно хочет встать и помочь Никс, но Блэквуд взглядом его останавливает.

Охранники не держат Никс, а я думаю только о том, что карцер, судя по всему, кошмарное место, если даже такая яростная, пылкая девушка, как Никс, выглядит сломленной после нескольких дней там.

– Новембер, – говорит Блэквуд, а мне отчаянно хочется залезть под стол: хуже школьного карцера может быть только принятая здесь система наказания – око за око. – Подойди.

Отодвигаю стул. Шум, который я при этом произвожу, кажется оглушительным на фоне повисшей в классе зловещей тишины. Все смотрят на меня.

– Покажи нам руку, – требует Блэквуд.

Неохотно стаскиваю с плеча белую льняную рубашку и демонстрирую четырехдюймовый[2] шрам, с которого только недавно сняли швы.

Блэквуд поворачивается к Никс:

– Никс, на занятии ты подменила тупую учебную рапиру заточенной. От твоего преподавателя мне стало известно, что ты намеревалась этой рапирой убить Новембер. За это нарушение ты была отправлена в карцер. Но вопрос с раной, которую ты нанесла Новембер, по-прежнему открыт. Согласно нашим правилам, Новембер сейчас получит возможность тебе отомстить.

Блэквуд протягивает руку, и один из охранников подает ей предмет, завернутый в кусок кожи. Она разворачивает сверток. Внутри нож. Его гладкое лезвие отражает горящий в камине огонь.

Блэквуд передает оружие мне, я неохотно беру его.

– Око за око, Новембер. Ты можешь порезать ей руку так же, как она порезала твою. Никакие другие раны наносить нельзя. – И она предостерегающе смотрит на меня.

Машинально оглядываюсь на Лейлу, надеясь, что она сумеет подсказать, как мне выпутаться из этой безумной ситуации, но лицо у Лейлы совершенно бесстрастное, и смотрит она прямо на директора.

Осматриваю нож, а потом поднимаю глаза на Никс. Она встречается со мной взглядом, и, хотя по ней видно, что она буквально на грани обморока, все же она расправляет плечи и смотрит горделиво, с вызовом. Не понимаю, как рана, которую мне предлагается нанести, изменит тот факт, что она пыталась меня убить. Мы точно не будем квиты. Вот только отказаться от мести я тоже не могу: все в школе сочтут это проявлением слабости. Чувствую, что на лбу, прямо под волосами, выступили капельки пота.