Преследуя Ноябрь - Мэзер Адриана - Страница 11

Не знаю почему, может, просто от радости, что возвращаюсь в Пембрук, но я принимаюсь насвистывать веселую мелодию, а потом залпом выпиваю солоноватую жидкость и протягиваю стакан охраннику. И хотя выражение его лица не меняется, я точно вижу в его глазах веселые искорки.

– Не переживайте, – говорю я. – Я никому не скажу, что вы считаете меня забавной. – Еще мгновение ничего не происходит, а потом все вокруг расплывается, словно я смотрю в залитое дождем стекло. – Я тоже считаю, что я забавная. – Не успев договорить, падаю на мягкую кровать. – Уи-и-и-и!

Резко охнув, поднимаю голову с белоснежной наволочки. Моргаю, и все вокруг выплывает из пелены. Быстро, с неистово бьющимся сердцем, озираюсь, пытаясь понять, где я оказалась. Лежу на огромной кровати. У широкого, закрытого шторой окна стоит кресло. Еще в этой комнате есть письменный стол, а над ним большой плоский телевизор. Тру лоб, сажусь, недоуменно разглядывая современную обстановку. А потом вспоминаю про снотворное и про то, что я уехала из Академии.

Спускаю ноги с кровати на мягкий ковер, где стоят наготове белые тапочки. Я что, в гостинице? Мне хочется смеяться: так бывает, когда видишь страшный сон, а потом просыпаешься и испытываешь такое облегчение, что даже голова кружится. Но эта комната – раньше я сочла бы ее просто роскошной, сфотографировала бы и отправила снимки Эмили – теперь, после Академии, кажется мне чуждой.

Я встаю и потягиваюсь. Все тело болит. Чувствую резкие запахи: цветочный стиральный порошок, чистящие средства с ароматом лимона. В средневековом быту Академии ничего подобного не было; подозреваю, что все проблемы там решались при помощи мыла.

Отдергиваю тяжелые шторы и впускаю в комнату солнечный свет. Похоже, уже день. Снова оглядываю комнату, все это пышное великолепие, и замечаю на стене ряд выключателей. На миг застываю от удивления: мне даже в голову не пришло, что можно было не отдергивать шторы, а просто включить свет. Поразительно, что после нескольких недель в Академии я чувствую себя чужой в мире, в котором прожила всю жизнь. Я где-то слышала про обратный культурный шок, но с ним примерно то же, что с пищевым отравлением: все мы считаем, что нас-то это точно не коснется, до того самого мгновения, когда приходится пулей мчаться в уборную.

Беру с прикроватного столика пульт, внимательно осматриваю его, включаю телевизор. На экране возникает местная новостная передача, и я морщусь. Звук оглушает, от ярких красок болят глаза. Выключаю телевизор и, когда картинка исчезает, с облегчением выдыхаю. Но я ведь любила смотреть телик?

– Аш?

Мой голос звучит удивительно хрипло.

– Я здесь, – слышится в ответ.

Прохожу в соседнюю комнату – гостиную с высокими эркерными окнами и чересчур широкими диванами. Меня поражает, как много вокруг электроприборов: еще один телевизор, кофеварка, колонки… и мой телефон. При виде последнего по телу бегут мурашки.

Я подлетаю к журнальному столику – и сразу понимаю, что это просто пустой чехол с картинкой из «Унесенных призраками» Миядзаки: уголок треснул, когда я уронила его на пол в кухне месяца два тому назад. Переворачиваю и, хмурясь, гляжу на пустоту в том месте, где должен быть телефон. Касаюсь пальцами блестящей подвески-звездочки: у Эмили такая же луна. А потом растерянно поднимаю глаза на Аша. Но он, кажется, этого ждал.

– В Академии телефоны запрещены, – говорит он. – Если он был при тебе, когда тебя привез отец, его уничтожили.

– Уничтожили? – повторяю я, недоверчиво глядя на него. – А нельзя было просто его выключить или, не знаю, сим-карту вытащить?

Темные влажные волосы Аша аккуратно расчесаны. На нем белая рубашка, светло-серый свитер, черный пиджак и дорогие с виду джинсы. Я застываю на месте. Никогда не видела его в чем-то, кроме школьной униформы, а теперь он выглядит так, словно сошел со страницы модного журнала.

– Есть технологии, позволяющие отследить твой телефон вне зависимости от того, есть ли в нем сим-карта, – говорит он. – Это проще сделать, когда телефон включен, но если постараться, то можно засечь и выключенный. Нет смысла рисковать.

Провожу пальцами по чехлу. Я почти год пускала слюни на этот телефон. Я купила его себе на день рождения, потратив все деньги, которые заработала, присматривая за детьми. Всего-то четыре месяца назад.

– Знаю, глупо грустить из-за телефона после всего, что случилось, – хмуро говорю я и тяжело вздыхаю. – Но мне… грустно.

Я не признаю́сь Ашу, что телефон был последней вещью, связывавшей меня с нормальной жизнью обычного подростка. И мне не хотелось эту связь обрывать. Пропущенные сообщения от Эмили, фотографии за последние пару месяцев, которые я не успела перекинуть себе на компьютер, заметки про трюки с ножом и рапирой, которые я осваивала. У меня словно по кусочкам отнимают всю прежнюю жизнь.

Аш кивает, очевидно не осуждая меня за легкомыслие, и улыбается мне.

– Ты и правда очень красивая, – говорит он и, усмехнувшись, прибавляет: – Никогда не думал, что скажу это девушке с кучей блесток на чехле для телефона. И все-таки это правда.

Я тоже смеюсь, и мысль о гибели моего телефона больше не кажется такой уж дикой. Коса у меня растрепалась, выбившиеся прядки волос свисают на лоб. На мне поношенные, обтертые снизу джинсы, разные носки и просторный свитер, в котором я приехала в Академию Абскондити.

– Похоже, ты еще не отошел от снотворного и у тебя мозги не в порядке, – говорю я. – Кстати, об этом: как мы оказались в гостинице?

Аш пожимает плечами с таким видом, словно это вообще не важно.

– Система доставки в Академию – это тайна, такая же, как и местоположение школы. Она позволяет держать в секрете, где именно находится Академия. Каждый раз, когда мы с Лейлой возвращаемся домой, в Египет, нас доставляют в разные места.

Оглядываю гостиную, словно среди диванных подушек кроется ответ на мой вопрос, но она совершенно лишена индивидуальности и выглядит именно так, как и должна выглядеть комната в дорогой гостинице. Тут же вспоминаю, как Аш предупреждал, что нет смысла гадать, где находится Академия, а я все равно продолжала анализировать каждую мелочь.

– То есть это просто гостиница, никак не связанная со Стратегами? – спрашиваю я, откровенно разочарованная тем, что в нашем номере нет ничего особенного.

– Это обычный гостиничный номер, – подтверждает Аш.

Снова встречаюсь с ним взглядом и вижу, что он по-прежнему улыбается.

– Что? – спрашиваю я, гадая, что со мной не так: к щеке прилипли волосы, на губах слюна? Такое со мной уже не раз бывало.

Но вместо ответа он просто подходит ко мне. Глаза у него буквально разгораются, и у меня внутри что-то подпрыгивает и переворачивается. Он отводит от моего лица выбившуюся прядь волос, обнимает меня за шею. И притягивает к себе.

– Если бы ты могла увидеть себя такой, какой я тебя вижу, то поняла бы, что ты безупречна, – говорит он. Дыхание у него свежее, мятное, и я вдруг понимаю, что еще не успела совершить ни единой утренней процедуры.

Он наклоняется ко мне, но ровно в тот миг, когда он уже готов коснуться моих губ, я отворачиваюсь, быстро чмокаю его в щеку и отхожу.

– Я ни за что тебя не поцелую, потому что ты только что из душа и в придачу, – я обвожу его широким жестом, – вот так вот одет.

Он смеется:

– Ты не станешь со мной целоваться из-за одежды? Может, мне переодеться? Это несложно.

– Ты понимаешь, о чем я, – говорю я и тоже улыбаюсь ему. – Ты выглядишь как картинка из журнала, а я даже зубы не почистила. Я приму душ, а потом нам надо успеть на автобус до… – по привычке осекаюсь: в Академии я приучила себя никому и ничего не рассказывать о доме, – Пембрука, – продолжаю я. – Думаю, мы в Хартфорде, ведь Блэквуд сказала, что отправит нас в аэропорт, из которого я прилетела.

Подхожу к окну, отдергиваю шторы, вижу городские улицы, типичные новоанглийские дома – и вдруг снова чувствую, что мне не по себе. Машины на улицах ездят чересчур быстро, здания слишком сверкают в ярких лучах солнца. При виде широкого, раскинувшегося до самого горизонта неба я чувствую себя уязвимой.