Старый Нью-Йорк - Уортон Эдит - Страница 7

– На пути? Да я был в самом городе! – воскликнул странник, едва не лопаясь от переполнявших его подробностей; а затем покраснел еще гуще, с запозданием поняв, что новый знакомый употребил название в переносном смысле, процитировав «Деяния святых апостолов».

Англичанин просиял.

– Вы были в Дамаске? В самом Дамаске? Лично? Но ведь это почти так же интересно, хоть и в другом смысле, как образование облаков и лишайников. Сейчас я должен посвятить себя жалким попыткам изобразить эти восхитительные пики. – Он махнул рукой в сторону горы. – Нудная работа, которая вряд ли вас заинтересует в столь возвышенной обстановке. Однако, может быть, вечером (я полагаю, мы остановимся в одной гостинице) вы уделите мне несколько минут и расскажете что-нибудь о ваших путешествиях. Отец упаковал вместе с моими кистями несколько бутылок весьма приличной мадеры; если вы удостоите меня своим обществом за ужином…

Обаятельно улыбаясь, он подал знак слуге разложить принадлежности для рисования, расстелил свой плащ на камне и с головой погрузился в работу прежде, чем Льюис забрался в свой экипаж.

Мадера не обманула ожиданий и вправду оказалась приличной, как обещал хозяин. Возможно, именно ее отменное качество придало ужину лоску; или же, напротив, общество голубоглазого англичанина превратило для крайне мало пьющего Льюиса Рейси каждую каплю в нектар.

Присоединяясь к новому знакомому, Льюис втайне надеялся, что сможет наконец выговориться; когда ужин завершился (молодые люди засиделись до рассвета), он понял, что в основном слушал. Нельзя сказать, чтобы спутник не давал ему и слова вставить, напротив, возможностей высказаться было предостаточно. Вот только стоило Льюису упомянуть малейшую деталь, как воображение собеседника захватывало его, словно камешек в бурливом водовороте. Все, что говорил Льюис, попутчик рассматривал под необычным углом, порождая совершенно новый поток мыслей; заурядный факт становился многогранным кристаллом, играющим неожиданными огнями. Ум молодого англичанина существовал в мире, куда более богатом на ассоциации и цитаты, чем мир Льюиса, однако его пылкая общительность, прямота речей и манер мгновенно очаровали простодушную юность ньюйоркца. Конечно же, не мадера ускоряла бег времени и наполняла его волшебством; это волшебство общения придавало мадере (превосходной и первостатейной, как впоследствии выяснил Льюис) вкус, которого не мог предложить никакой другой сорт вина.

– Мы непременно должны встретиться в Италии! Я мог бы показать вам столько удивительных вещей! – заявил молодой англичанин, когда они поклялись в вечной дружбе на гостиничной лестнице.

Это случилось в маленькой венецианской церквушке, скорее даже часовне, не упомянутой ни в одном путеводителе: Льюис Рейси прозрел. Если бы не случайная встреча с молодым англичанином в тени Монблана, он бы вовсе не узнал об этом месте и теперь задавался вопросом, сколько еще достойных внимания вещей мог упустить.

Он долго стоял, разглядывая фрески, поначалу оттолкнувшие его (теперь он мог в этом признаться) некоторой принужденностью поз, наивностью детальной прорисовки одеяний, разительно отличавшихся от благородных драпировок, коими учил восхищаться сэр Джошуа в своих «Рассуждениях об искусстве», и детской невинностью безвозрастных ликов, – даже седые старцы выглядели юнцами. Вдруг его взгляд задержался на одном из этих лиц – круглощекой девушки с высокими скулами и широко посаженными глазами под замысловатым убором из кос, переплетенных жемчужными нитями. Это была Триши – подлинная Триши Кент, как живая! И ни малейшего намека на «невзрачность», здесь юная леди была не кем иным, как блистательной принцессой, центром всей композиции. А в какой сказочной стране она жила! В стране, полной грациозных юношей и круглолицых дев с губками бантиком, румяных старичков и лощеных негров, прекрасных птичек, и кошечек, и щиплющих травку кроликов… Все это великолепие было окружено золотыми балюстрадами, розовыми и голубыми колоннами, лавровые гирлянды свисали с балконов цвета слоновой кости, купола и минареты рвались ввысь на фоне теплых морей! Воображение Льюиса утонуло в этой сцене; он совсем забыл о благородных драпировках, возвышенных чувствах и мрачных задних планах маститых художников, восторгаться которыми приехал в Италию – забыл Сассоферрато, Гвидо Рени, Карло Дольчи, Спаньолетто, Карраччи, забыл даже о «Преображении» Рафаэля, хоть и считал ее величайшей картиной в мире.

После он увидел почти все, что могло предложить итальянское искусство; побывал во Флоренции, Неаполе, Риме; изучал эклектику в Болонье, знакомился с Корреджо и Джулио Романо в Парме. Однако это первое видение словно бы вложило волшебное семечко между его губ; семечко, позволяющее понять, о чем поют птицы и шепчут травы. Даже если бы его английский друг не стоял больше рядом, показывая, объясняя и вдохновляя, Льюис Рейси самонадеянно верил, что круглое личико святой Урсулы легко провело бы его мимо всех ее соперниц. Она стала для юноши краеугольным камнем, путеводной звездой: какими пошлыми казались все эти Мадонны с овечьими физиономиями, закутанные в киноварь и ультрамарин, после того как он заглянул в ее удивительные девичьи глаза и рассмотрел замысловатый узор парчи. Он совершенно отчетливо помнил тот день, когда отказался от Беатриче Ченчи… а уж что касается толстой голой Магдалины Карло Дольчи, развалившейся над книгой, которую она не читала, и недвусмысленно посматривающей на зрителя… тьфу, пакость какая! От нее святой Урсуле не было нужды его спасать…

Широко раскрытыми глазами Льюис взирал на новый мир искусства. И этот мир он должен был открыть другим – он, ничтожный и невежественный Льюис Рейси, каким, «если бы не милость Господня», если бы не случайная встреча на Монблане, он мог бы оставаться по сей день! Молодой человек содрогался, представляя армию неаполитанских попрошаек, смолянисто-черных монахов, вращающихся дервишей, томных мадонн и розовозадых купидонов, которая могла бы плыть вместе с ним домой в трюме нового скоростного парохода.

Его волнение было чем-то сродни экстазу апостола. Через несколько часов он должен был не только обнять Триши и воссоединиться со своими почтенными родителями; он также должен был встать и идти проповедовать новое евангелие тем, кто пребывал во мраке Сальватора Розы и Спаньолетто…

По возвращении Льюиса в первую очередь поразили весьма скромные размеры дома на берегу пролива и огромность мистера Рейси.

Он ожидал, что все будет наоборот. В воспоминаниях блистательная «тосканская вилла» сохранила частичку импозантности даже на фоне предполагаемых подлинников. Возможно, именно их просторные, продуваемые сквозняками залы с голыми полами в сравнении с роскошными коврами и яркими огнями Хай-Пойнт возвысили последний в его глазах; были минуты, когда впечатление усиливал еще и образ ломящегося под тяжестью разнообразных кушаний стола. Облик мистера Рейси тем временем померк. Все в нем теперь казалось Льюису каким-то мелким, недоразвитым, почти ребяческим. Например, его кичливость в отношении Эдгара По, оставшегося для Льюиса истинным поэтом, хотя в Европе он слышал и более яркие строки; самодурство с женой и дочерьми; неосознанное, но полнейшее невежество в отношении большинства идей, книг и людей, заполнявших теперь разум Льюиса; и прежде всего заносчивая поверхностность суждений об искусстве. За пределами весьма узкого круга литературных интересов, который ограничивался, как подозревал Льюис, сонным послеобеденным перелистыванием «Получаса с лучшими авторами» Найта, учености мистер Рейси не разыгрывал, оставляя это «профессорам», как он великодушно выражался. Однако в вопросах изобразительного искусства он придерживался четкой позиции и не терпел возражений; отец с жаром отстаивал свои взгляды, ссылаясь на авторитетные мнения выдающихся знатоков и рыночные цены, и, как показал прощальный разговор с сыном, совершенно четко представлял, какие полотна Старых мастеров должны быть представлены в собрании Рейси.