Старый Нью-Йорк - Уортон Эдит - Страница 3

И они ели, – о, как все они ели! – хотя дамам подобало лишь томно отщипывать маленькие кусочки; однако Льюис не притрагивался к своей тарелке, покуда строгий взор отца или просительный взгляд Мэри Аделин не заставляли его вяло ковырнуть вилкой гору лежащих перед ним лакомств.

На протяжении всего ужина мистер Рейси не переставал разглагольствовать:

– По моему мнению, молодому человеку, прежде чем устраивать собственную жизнь, надлежит посмотреть мир, сформировать вкусы и взгляды. Ему следует ознакомиться с самыми известными памятниками, изучить устройство иностранных обществ, а также привычки и обычаи тех древнейших цивилизаций, чье ярмо мы к собственной чести сбросили. Хотя он может увидеть в них много такого, что достойно сожаления и порицания…

– Девок, например, – ввернул Коммодор Леджли достаточно громко, чтобы все расслышали.

– …много такого, что заставит его возблагодарить судьбу за счастье родиться и вырасти в свободном обществе. Впрочем, я верю, что он сможет и кое-чему научиться, – великодушно признал мистер Рейси.

– Хотя воскресные мессы… – отважился вставить мистер Кент предостерегающе, и миссис Рейси выдохнула, повернувшись к сыну:

– Вот! И я о том же!

Мистер Рейси не любил, когда его перебивали, и это замечание встретил, ощутимо увеличившись в размерах. Огромная глыба его тела угрожающе нависла над столом, притихшим после вмешательства мистера Кента и бормотания миссис Рейси. Затем он лавиной обрушился на обоих:

– Мессы, мессы! И что же в этих мессах такого страшного для добропорядочного прихожанина епископальной церкви? Мы ведь все здесь благочестивые христиане, да? За моим столом нет ни нытиков-методистов, ни безбожников-унитарианцев, насколько мне известно. Не стану оскорблять дам предположением, что кто-то из них украдкой прислушивался к баптистскому пустослову из часовни в начале нашей улицы. Нет? Так я и думал. В таком случае я спрашиваю вас: что за суматоха вокруг папистов? Я далек от одобрения их варварских доктрин, но, черт побери! Они ходят в церковь, не так ли? У них есть настоящая служба, как и у нас. И настоящие священники, а не кучка невзрачных людишек, одетых как нищие миряне и фамильярно болтающих со Всевышним на своем вульгарном жаргоне. Нет, сэр, – он повернулся к съежившемуся мистеру Кенту, – в чужих краях канализация пугает меня куда сильнее церкви.

Миссис Рейси страшно побледнела: Льюис знал, она тоже крайне обеспокоена проблемой канализации.

– И ночной воздух, – прошелестела она, но мистер Рейси уже оседлал любимого конька:

– Я глубоко убежден, что если уж молодой человек отправляется в путешествие, должен путешествовать так много, как позволяют… э-э… средства. Должен увидеть как можно больше. Таковы мои напутствия сыну, Коммодор! И пусть он исполнит их наилучшим образом!

Негритянка Дина, убрав виргинскую ветчину, точнее, оставшуюся от нее кость, сумела освободить место для чаши с пуншем, и мистер Рейси разлил благоухающий огонь по бокалам, стоявшим на серебряном подносе. Джентльмены поднялись, дамы улыбнулись и пустили слезу, и зазвучали тосты за здоровье Льюиса и успех большого путешествия, произносившиеся с таким непосредственным красноречием, что миссис Рейси, торопливо кивнув дочерям, выпроводила их из комнаты, нарочито громко шурша пышными крахмальными юбками. Льюис расслышал, как на пороге она прошептала:

– В конце концов, то, что отец так выражается, показывает его благосклонность в отношении вашего дорогого брата.

Несмотря на вынужденные возлияния, Льюис Рейси проснулся до восхода солнца.

Бесшумно открыв ставни, он взглянул на мокрую от росы лужайку с размытыми пятнами кустов и дальше, на воды пролива, смутно виднеющиеся под полным звезд небом. У него болела голова, но сердце пылало; перед ним открывалась картина столь захватывающая, что могла бы привести в чувство куда более пьяного человека.

Он быстро оделся (полностью, не считая обуви) и, скатав в тугой рулон одеяло в цветочек с высокой кровати красного дерева, сунул его под мышку. Так, загадочно экипированный, с туфлями в руках, он ощупью пробирался сквозь темноту второго этажа к скользкой дубовой лестнице, когда с испугом заметил огонек свечи в кромешной тьме зала внизу. Затаив дыхание, он перегнулся через перила и с изумлением увидел, как из коридора, ведущего в кладовую, вышла его сестра Мэри Аделин в плаще и чепце, но так же, как и он сам, в одних чулках. Обе руки ее были заняты: в одной она несла туфли и свечу, в другой – большую закрытую корзину.

Льюис прокрался вниз, брат и сестра, замерев, уставились друг на друга в синих сумерках; кроткое лицо Мэри Аделин, подсвеченное неверным огоньком, исказилось в испуганной гримасе.

– Ты что здесь делаешь? – прошептала она. – Пока мама не видит, я собрала кое-что для несчастной миссис По, что живет дальше по переулку. Она так больна, бедняжка… Ты ведь никому не скажешь?

Жестом выразив согласие, Льюис осторожно отодвинул засов на входной двери. Они не осмелились вымолвить больше ни слова, пока не оказались вне пределов слышимости. На крыльце оба сели, чтобы надеть туфли, затем в нерушимом молчании сквозь призрачные кусты поспешили к калитке, ведущей на улицу.

– А ты, Льюис? – вдруг спросила сестра, удивленно глядя на свернутое одеяло в руках брата.

– О, я… – Льюис умолк и принялся рыться в кармане. – Послушай, Эдди, у меня не так много денег, старик держит меня в ежовых рукавицах, как и всегда, но… Вот доллар, если ты считаешь, что он пригодится бедной миссис По, я буду счастлив… почту за честь.

– Боже, Льюис! Это так благородно, так щедро с твоей стороны! Конечно же, деньги будут кстати! Я смогу купить на них еще кое-что. Ты знаешь, они совсем не видят мяса, только то, что я им приношу. Миссис По умирает от чахотки, но они с матерью такие гордые… – Слезы благодарности проступили на глазах сестры, и Льюис вздохнул с облегчением: он отвлек ее внимание от одеяла.

– Какой чудный бриз, – произнес он, вдыхая внезапно похолодевший воздух.

– Мне пора. Надо вернуться до рассвета, – спохватилась Мэри Аделин. – Нехорошо, если мама заметит.

– Она не знает о твоих визитах к миссис По?

Выражение детской хитрости внезапно оживило постное лицо Мэри Аделин.

– Знает, конечно, просто притворяется. Мы так договорились. Мистер По, видишь ли, атеист, и отец…

Льюис понимающе кивнул.

– Что ж, расстанемся здесь, я пойду поплавать, – безмятежно сказал он, но вдруг повернулся и схватил сестру за руку. – Прошу тебя, скажи миссис По, я слышал, как ее муж читал стихи в Нью-Йорке два дня назад…

(«Ты, Льюис? Отец говорит, он богохульник!»)

– …и считаю его великим поэтом. Великим! Передай ей это от моего имени, Мэри Аделин, пожалуйста!

– Не могу, прости… Мы никогда о нем не говорим, – смущенно вымолвила она, удаляясь.

В бухте, где несколько часов назад стояло судно Коммодора, теперь на волнах качалась большая весельная лодка. Подплыв к ней, молодой Рейси быстро пришвартовал свою шлюпку и взобрался на борт.

Пошарив по карманам, он выудил веревку, проволоку, толстую иглу, а также другие неожиданные и совершенно нелепые снасти; связав весла вместе в импровизированную мачту, он прикрепил к ней одеяло и установил получившуюся конструкцию, зажав между передней банкой и носом. Привязав веревку к свободному концу одеяла, он сел на корме, держа одной рукой руль, а другой – свое диковинное ветрило.

Венера светилась над полоской бледно-зеленого неба, заливая море серебряным сиянием, рассветный бриз надувал парус влюбленного…

На отлогом берегу другой бухты, в двух или трех милях ниже по проливу, Льюис Рейси опустил свой чудной парус и причалил. Стайка ив на самом краю гальки таинственно зашевелилась, ветви раздвинулись, и Триши Кент бросилась в его объятия.

Солнце только что поднялось над полоской низких облаков на востоке, залив их золотом, Венера померкла в лучах восходящего светила. Однако под ивами все еще царил водянисто-зеленый полумрак, хранивший тайные шепоты ночи.